Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Ровно в четыре утра...

Хоть ты тресни, но я, известный засоня, сегодня проснулся в начале пятого - как подкинуло, и больше не смог заснуть. Взял сонную и возмущенную собаку, пошел гулять по холодку. Думал об отце, который еще 21 июня вечером отыграл в Пушкинском (Александринском) театре Счастливцева в "Лесе", а уже 22-го, отказавшись от брони, ушел на войну. И прошел ее рядовым, фронтовым разведчиком-радистом и снайпером, от Ленинграда до Кенигсберга, и голос свой чудесный, актерский, потерял в Синявинских болотах, но вернулся, хотя и израненный, и стал прекрасный режиссером.
...и о маме, которую вывезли по Ладоге едва живую из блокадного Ленинграда, и от последствий этого голода она умерла так рано.
Как же мне, уже самому имеющему внуков, их, моих родителей, не хватает!..
Collapse )

Имя моего отца

…мой отец. Папа. Суровый и нежный, взрывной и трогательный. Для меня всегда – друг. Пример и упрек в моем вечном разгильдяйстве. В молодости был чемпионом Ленинграда по боксу. Великолепный фехтовальщик – потом это позволит самому ставить бои на сцене. За его спиной была война, с первых дней (ушел добровольцем, отказавшись от актерской брони), с блокадного Ленинграда – его родного города, в солдатских чинах, фронтовым разведчиком и снайпером. Тяжелые ранения и контузии. В Синявинских болотах потерял голос, и не смог потом вернуться в питерскую Александринку, где до войны талантливо начинал актерствовать. Потом в театрах о нем сплетничали, что «зашитый», бывший алкоголик, потому и сипит жутко. А он не пил. Вообще. Организм не принимал. Его алкоголем был театр.
…Поступил в питерскую консу, окончил блистательно, стал режиссером музыкального театра. И пошел работать в драмкружок на один из ленинградских заводов. В театры никуда не брали. Он был «внучатым учеником» расстрелянного Мейерхольда. Руководитель его курса, поздний ученик Мастера, стал одним из персонажей разгромного постановления ЦК. Ждал ареста, но, к счастью, вовремя умер от инфаркта. Дипломникам предложили написать в документах другого руководителя курса. Все согласились. Фронтовик Борис Бруштейн отказался.
Через год рванул в ЦК и грохнул полученным на фронте партбилетом по столу всесильного Суслова. Требуя или выгнать из страны, или расстрелять, или дать работу. Странно, но не арестовали, как ожидал.
На следующий день поехал в Улан-Удэ, в оперный театр. Потом были Новосибирск, Свердловская оперетта, Пятигорск… Уезжал, обычно, разругавшись с начальством. Талантами царедворца не обладал. В Свердловске «сцепился» с Ельциным, который пытался руководить творческим процессом. Потом посмеивался, глядя на президента в «ящике».
По той же причине за всю жизнь так и не дождался никаких отличий. Говорил: «У меня нет званий, но есть имя…»
Он сам считал, что в Иванове были его лучшие 10 лет. Золотые спектакли. Гастроли в обеих столицах. Восторженные рецензии.
Так называемую «классическую оперетту» не жаловал за слабую драматургию, брался ставить, только если было хорошее либретто. Делал мюзиклы, когда и слова-то такого никто не знал.
Его любили и побаивались. Вылетал на сцену, ошарашивая показами. Яростно хрипел на бестолковых и ленивых. Рассказывали, что однажды хмельной рабочий сцены, увидев идущего навстречу главрежа, от ужаса и предчувствия неизбежной расплаты выпрыгнул в окно. Со второго этажа. И долго бежал к горизонту под хохот театрального народа.
Его актеры были лучше всех. Трогательные, романтичные, комичные. Самозабвенные. Никогда не забуду, как в Москве сломавший ногу актер-комик, играя Короля в «Обыкновенном Чуде», должен был пронестись по сцене в стремительном танце. Станцевал как никогда. На одной ноге…
Потом, когда отец уехал, снова «не сойдясь характерами» с чиновниками, были отличные спектакли в других театрах, но «ивановский феномен» уже не повторился.
Я вот все думаю – не стыдно ли ему за меня?..




Всех - с ПОБЕДОЙ!

Звенящая струна

До сих пор я не до конца уверен в правомочности этого определения: «Уходящая натура» Не обидно ли осознавать себя динозавром среди новых людей и иных реалий? Однако что же делать – мы действительно остались там, в ушедшем не только веке, но и тысячелетии. В наших кухнях, у наших костров с гитарами, в наших библиотеках и театрах... И многие признают, что там с нами произошло всё лучшее, всё самое значительное...

Когда я в 67-м ехал в Иваново из армии в отпуск, знал о городе только две вещи: здесь есть ткачихи и Молодежный театр. И буквально сразу попал на спектакль «Парабола» по стихам Андрея Вознесенского, потрясший меня и перевернувший все представления о театральном искусстве. Я уже не раз писал о своих впечатлениях от этого поэтического представления, так что сегодня хочу сказать только об одной его участнице, к которой до сей поры отношусь с искренним восхищением и неизменной нежностью – о Светлане Трохиной. Потому что именно в ней воплотилось моё представление о подлинной поэзии – звенящей, трепетной и мужественной. Мне, тогда совсем еще молодому и потихоньку пишущему что-то в рифму, казалось, что правильно читать стихи могут только сами поэты – тем более, что это было время стадионной поэзии и Политехнического. Я до сих пор не очень люблю «актерское» исполнение стихов. Оно мне кажется нарочитым и напыщенным. А страсть разрывать поэтическую строку, корёжить естественное звучание стиха, просто раздражает.
Но у ребят из молодежного театра, и особенно у Светы Трохиной, был абсолютный слух на стихи. Она не читала их, а проживала, пропускала через свою глубинную сущность. И исполняла именно так, как читают поэты – только несравненно лучше, богаче и свободнее. Шла от музыки слова, от его глубинной сути и волшебного наполнения.
Меня всегда поражал её голос – нервно вибрирующий, порой срывающийся, как перегруженная струна. Чувства были предельными, мысль заострена и обнажена.

Когда я через несколько лет был неизбежно втянут в орбиту Молодежного, Светы Трохиной в нём уже не было. Она ушла в филармонию, стала там исполнителем литературных произведений.
Сейчас жанр художественного слова практически вымер, чтецов осталось очень мало, и спроса зрителей на их искусство не наблюдается. А тогда невозможно было представить себе мало-мальски достойный концерт без них. И выступления лучших чтецов собирали полные залы.
В то время я, как журналист, пишущий об искусстве, оказался в худсовете Ивановской филармонии. И программы Светланы Трохиной, которые доводилось видеть и слышать, мной воспринимались как открытие. Марина Цветаева, Анна Баркова – это были и стихи, и судьбы изломанных временем, но не сдавшихся талантливых женщин.

Однако на одной сцене со Светой я всё-таки однажды оказался. Трагически погиб актёр Молодежного Стас Малинкин, и «старики» театра собрались, чтобы участвовать в спектакле «Памяти друга»
Трохина в нём несла тему нервную и жертвенную. А партнёром оказалась настолько тёплым и доброжелательным, что даже я, исполнитель совсем невеликий, чувствовал себя на сцене нужным и способным на многое.
Однажды во время репетиций этого спектакля произошел совершенно мистический случай. Все участники представления дружным рядком стояли на сцене и что-то пели. Вдруг наш режиссёр Регина Гринберг, в которой мы всегда подозревали некий провидческий дар, прервала репетицию:
- Перерыв, всем отдыхать!
- Мы не устали... - заголосили актёры, но Регина была неумолима. И только мы спустились со сцены в зал, как один из световых штанкетов – это такая труба, усеянная тяжеленными прожекторами - сорвался сверху и рухнул на сцену, именно на то место, где мы только что пребывали, да так, что трубу буквально завязало в узел.
И в наступившей тишине раздался спокойный голос Светы: «Ничего, еще поживём...»
Вот и живём теперь – в чужом времени, в иной стране, с интересом, а порой и с активным неприятием вглядываясь в происходящее вокруг.

Вообще театр, сцена – явление отчасти трагическое: спектакль проходит, и следы его остаются только в памяти зрителей. Можно лишь надеяться, что «рукописи не горят», ничего не исчезает без следа, и где-то в далёком пространстве продолжает звучать звенящий голос Светланы Трохиной.

Опубликовано в журнале "1000экз"

На фото: Светлана Трохина в поэтическом представлении «Парабола»

Воспоминания о Марьиной Роще

ВОСПОМИНАНИЯ О МАРЬИНОЙ РОЩЕ, ГДЕ Я ЖИЛ АСПИРАНТОМ В ОБЩЕЖИТИИ ГИТИСА НА УЛИЦЕ ТРИФОНОВСКОЙ, 45Б. Как любил шутить знаменитый ректор Матвей Горбунов, присланный на эту должность из сельхозотдела ЦК КПСС: "ГИТИС, и всего 45 б...?"

Капризен и обрызган,
И выряжен попроще,
Весенний ветер рыскал
По Марьиной Роще.
Как баржи, трамваи
Среди воды вставали,
И падали капели,
Шалея и глупея.
Стояла, мало веря
В лихое это дело,
Очередь у двери
Винного отдела.
И мимолетный сторож,
Вечерней грусти полон,
К ней нес, почти со стоном,
Стакан, большой и полый.
Капели пели, падая
На лужи и на рожи,
Сгребала грязь лопатами
Марьина Роща.
Трамваи отчаливали
Между водой и небом,
И пахло так отчаянно
Последним снегом.

Фавны

........................Ларе

Если женщина любит Фавна,
Значит, Фавну легко и славно,
Значит, взгляды не слишком строги,
И окошки в душе открыты!
Ничего, что мохнаты ноги,
И под ними остры копыта.
Вот и бродят, развесив губы,
Эти фавны...
Они от века,
Если женщины их полюбят -
Превращаются в человеков.



Рис.: Лев Бакст, эскиз к балету "Послеполуденный отдых фавна"

Великая Регина

На излёте своей жизни Регина Михайловна Гринберг сочла меня подходящим для исполнения обязанностей личного водителя. Она звонила домой или на работу, и своим, не потерявшем тембра и энергии, голосом, объявляла:
Collapse )


На фото: сцена из спектакля «Замок Надежды», я там с краю, с гитаркой.