Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

На Нерли



***
Между севером и югом зеркало воды,
Вот такая расписная местная весна!
Я опять смотрю с испугом на свои следы,
Там, где воду распинают шрамы от весла.
Я вдыхаю воздух древний посреди Нерли,
Небо как мишень пробито птицами, и вот
Мимо нежилой деревни, брошенной земли
Плоскодонное корыто медленно плывёт.
А внизу вздыхают рыбы, просятся в котёл,
Но на ловлю мы забили в этот странный час...
Всё равно, кто убыл-прибыл и чего хотел –
Мы проплыли, и забыли эти воды нас.
***
На покрытой заплатами старой байдарке,
Мимо сосен, создавших готический строй,
Мы текли сквозь туман, ненасытный и жаркий,
Там, где заняты рыбы вечерней игрой.
В среднерусской воде растворялись посменно
Все мои города, все мои времена,
Их вмещала, не требуя тяжкую цену,
Невеликая речка без меры и дна.
...Пусть ломало меня и по миру таскало,
Но давно измельчали мои корабли,
Только вижу: опять отразилась Тоскана
В золотой предзакатной неспешной Нерли.
Погружу во Флоренцию руки по локоть...
Промелькнула над крышами стайка плотвы...
Мой попутчик наладился якать и окать,
И ругать испугавшие рыбу плоты.
Рыба шла на крючок неизбежно и сонно,
И дрожащая леска звенела струной,
И скользила байдарка, уже невесома,
Между небом и городом, вместе со мной.
***
Закат, и Церковь Покрова в крови по кровлю, и трава горячим ветром перевита. Шеломов алая стена, и у степного скакуна окровавленные копыта.
Как эту память пережить? Стрела батыева струною звенит, как будто надо мною не уставая ворожить. Чужое время гонит нас, не принимает поле брани, иные пахари телами его прикроют в горький час. Их пашня… Вытопчут её, здесь если и взойдёт – железо. А солнце падает за лесом, как юный воин на копьё.
В тугой кулак не сжать руки, и от земли не оторваться… Над ними скакуны промчатся, раскосые, как седоки. У этих воинов права на бешенство, на боль и веру. Заря тринадцатого века окрасит Церковь Покрова.
Они лежат, укрыты сном, и в этом сне увидят снова, что будет Поле Куликово, Полтава и Бородино, что вспять покатится набег, разлившись, Нерль омоет раны, и кровь их унесёт в желанный, в иной, непобеждённый век. Ворвётся в летопись и стих, вонзится памятью о них, о крови, о любви и боли...
Сквозь их мечи растёт трава у светлой Церкви Покрова, на древнем, как легенда, поле.
На Невском

Ухххх, как мне понравилось!

Оригинал взят у t_s_kot в post
* *

Невменяемый президент республики Буркина-Саха —
в одной руке у него ракета, в другой соха,
меж сохой и ракетой лежит непролазный путь —
можно за час его пролететь, можно просто так утонуть.

Меж сохой и ракетой как звук на басовой струне
я любимый расположился на стоячей волне
говорили, не долетишь, но не утонул пока,
зато рука моя тяжела, голова легка.

В тяжёлой руке одной у меня говорит Москва,
в тяжёлой другой ничего уже не говорит,
а в лёгкой моей голове давным-давно не живут слова,
там поселился некий святой спирит,

Мир его — мёртвый ракушечник, известь — основа его основ,
из бывших моллюсков построили катакомбы, в них и живут
как партизаны, президент невменяем, зато он всегда готов,
отвернёшься нечаянно — он уже весь тут как тут,

вещает с экрана вперёд и сразу назад,
если вдруг не сработал реверс — летит с полосы в кювет.
Слушайте все и не закрывайте глаза —
глаз у вас нет и ушей у вас больше нет:

«Я явился к вам из долин, где бушует мадам Клико,
не смотрите, что две головы — это я назвал вас людьми.
В душах моих рыбье свирепое молоко,
да я и сам почти что зелёный змий!

Я научу вас в столице не одичать,
спонсирую экспедицию для освоенья метро,
если вырастет каменный лес, его завалю с плеча,
розу ветров обращу хризантемой ветров!

Дополнительный угол построю, где было всего четыре угла,
с неба будет вместо дождя — сахар или крупа!».
Мир мой — мёртвый ракушечник. Известь основой его была.
Я и сам — рапан.

В раковине моей не уходит вода,
я закрою её на ржавый висячий замок.
Я научился не дичать в городах,
я смотрел в пустое стекло, сколько мог,

теперь же заколочу окно:
пропадает сигнал — ни светло уже, ни темно.

23—27.01.13

Севера. Григорий

Бывший вор Григорий (знаю, бывших воров не бывает),
Жил в забытом балке на границе тундры и леса.
По наколкам на сморщенной коже читалась судьба кривая,
А якутская малица как от парши облезла.

Сколько лет ему было – двадцать пять, пятьдесят или триста...
Он ушёл от людей, прислонился к зверью и деревьям.
Не боялся морозов, полярных ночей и риска,
И казалось – он вырос здесь, словно коряга, древний.

Бывший вор Григорий свалил по снежку оленя,
Под балком вырыл погреб, набил его льдом и рыбой.
Только чая и хлеба, да махорки для зимней лени
Не хватало ему... «Солдатики, вы помогли бы!»

Я его приручал, как шального полярного волка,
Пил чифирь, слушал байки, и он становился добрее.
Угощал пацанов на морошке настоянной водкой
И всё шутки шутил про морозоустойчивого еврея.

Уезжали, когда эта тундра от края до края
Синим, красным цвела, словно вынырнула из мрака...
Бывший вор Григорий (да, бывших воров не бывает)
На пороге стоял, желваками играл, не плакал.

1649

"Цветущая тундра" Фото Николая Александрова

Путешествие в туман

Намедни под водительством Андрея Ситнова sitnoff наш экипаж в составе меня, чудесной жены Андрея Марины и самого рулевого совершил на новеньком андрюшином Кашкае удивительное путешествие. Задача была проста: навестить ситновский дом в старинном селе Дунилове - вотчине графьёв Шереметевых, и мой дом в не менее старинном селе Введеньё.
Путешествие получилось мистически прекрасным, хотя нашему рулевому пришлось не сладко.
Как только мы свернули с трассы Иваново-Кинешма, сразу врезались ... в плотную стену густо замешанного тумана (снимать я догадался уже позже, на просёлке, а в первый момент только заворожённо смотрел вокруг):



В ветровое стекло, сквозь которое я и снимал своим стареньким айфоном, густо летела висящая в воздухе вода. Деревья возникали из этого плотного молочного марева как грозные призраки.
Collapse )

Антисемитская выходка в РГГУ. Молчать нельзя!

Оригинал взят у rivka_belarevaв Антисемитская выходка в РГГУ. Молчать нельзя!
Моя выставка "Единицы языка", которая началась в Гилеле, а продолжила свое существование в стенах выставочного центра РГГУ, подверглась нападению вандалов-антисемитов. Выставка представляла собой графические иллюстрации к идиш-русскому словарю, издание которого осуществляется при поддержке Совета Европы. Это те самые еврейские буковки, которые вы видели в моем блоге и на фейсбуке http://rivka-belareva.livejournal.com/tag/yiddish%20dictionary. В ночь с пятницы на субботу неизвестные проникли в закрытое (sic!) помещение и повалили большой и тяжелый стенд, на котором висели экспонаты. В результате семь рам со стеклом разбились, однако ни одна работа не пострадала, и мы с радостью сообщаем вам, что словарь скоро увидит свет.

Печальной же подробностью инцидента является тот факт, что выходка носит не банальный хулиганский, а антисемитский характер, и направлена не собственно против моего скромного творчества, а инициирована с целью привлечь внимание ректора РГГУ Ефима Иосифовича Пивовара, о чем и сообщили напуганные сотрудники. Восстановив предполагаемый ход мысли хулиганов, сотрудники выразили догадку о том, что именно ректор Пивовар является адресатом этой выходки. Представьте себе такую картину: рано утром движется Ефим Иосифович через Музейный центр в свой кабинет либо из кабинета в буфет, и глазам его открывается зрелище плачевное и неаккуратное. На полу разбитые стекла, сломанные рамы и раздавленные, поруганные буквы еврейского алфавита.

Поразило в этой ситуации поведение сотрудников музея - они запретили фотографировать, очень испугались и постарались быстро замести следы. А ведь тот, кто смог ночью проникнуть в закрытое помещение на втором этаже,cумел добыть ключи, пришел не с улицы, а был человеком своего круга. О том же говорит и посыл акции - человеку со стороны что-либо демонстрировать ректору еврейской национальности не имеет никакого смысла. Камеры слежения, к сожалению, не фиксируют ночных передвижений, поэтому видеосвидетельства нет. Ни внутреннего, ни какого-либо внешнего расследования сотрудники предпринимать от страха не собираются, и крыса будет спокойно грызть свой сыр в моей альма матер. Однако, эту информацию скрывать нельзя, нельзя трусливо молчать в тряпочку, поэтому предлагаю информацией делиться.


МОЯ ТОСКАНА

1. ФЛОРЕНЦИЯ

Флоренция. Любовь. Растрата
Того, что прежде было свято
И растворилось в тишине.
Нас много били и ломали,
Но нас задумали из стали
Отцы на страшной той войне.

Мечта. Флоренция. Доныне
Я помню, как, невыездные,
Преградам века вопреки,
Закрыв глаза, вовсю бродили,
Листая улицы и стили,
Вдоль Арно - больше чем реки.

Флоренция. Прощанье. Танец...

А если завтра не настанет,
И снег не стает с наших век?

Но Санта-Кроче, как Титаник,
Вплывает в двадцать первый век

2. ФРЯЗИНЫ

По Москве гуляют фрязины*,
И хула им вслед слышна:
«Образины, безобразины,
Целый день пьяней вина!»
Расшугали девок хохотом,
Возмущая местный люд.
И не думают, а что потом,
Наливают, сладко пьют.

Флорентинцы и миланцы,
Каботинцы, голодранцы,
Как же носит их земля?

Архитекторы, ваятели,
Колокольных дел старатели
И строители Кремля!

3. ПРОСОДИИ

Просодии** навязли на зубах...
Но Леонардо так прилипчив - страх!
Кривой, поскольку вообще Пизанский,
(О нем в анналах есть такая запись) -
То цифры веером, то кролики толпой,
То числа липнут к трубам дымоходным,
А в Турку жмурки тоже всепогодны,
И Леонардо помнит, но другой -
Он золотым сеченьем очарован,
Он с вечностью задумывался вровень,
И целый мир он выгибал дугой...

Два Леонардо чай с вареньем пьют:
Вон тот Да Винчи, этот - Фибоначчи,
И числа рассыпают на удачу,
И кролики под столиком снуют.

Я - рядом на траве, мой голос тих.
Ловлю я свет, дрожащий возле них.

4. ДЖУЛИАНО***

Темна Флоренция в апреле,
В тумане прячется, дичась.
Но слышал он, что камни пели,
В последний день и в смертный час.
Во чреве стынущей Капеллы
Буонаротти грозный бог:
Пространство размечая мелом,
Из камня изгоняет боль.
Сметая мраморные крошки,
Ломая гаснущий сонет,
Хулу не слыша и совет,
Забыв, что есть на свете роскошь
Покоя. Сколько тишины!
Темна Флоренция в апреле,
Когда ножи достигли цели,
И этим все оглушены.

Он смотрит отрешенно, странно.
И в час, когда стоишь пред ним,
Забудь, что в жизни был другим
Богоподобный Джулиано.

5. НА НЕРЛИ

На покрытой заплатами старой байдарке,
Мимо сосен, создавших готический строй,
Мы текли сквозь туман, ненасытный и жаркий,
Там, где заняты рыбы вечерней игрой.

В среднерусской воде растворялись посменно
Все мои города, все мои времена,
Их вмещала, не требуя тяжкую цену,
Невеликая речка без меры и дна.

...Пусть ломало меня и по миру таскало,
Но давно измельчали мои корабли,
Только вижу: опять отразилась Тоскана
В золотой предзакатной неспешной Нерли.

Погружу во Флоренцию руки по локоть...
Промелькнула над крышами стайка плотвы...
Мой попутчик наладился якать и окать,
И ругать испугавшие рыбу плоты.

Рыба шла на крючок неизбежно и сонно,
И дрожащая леска звенела струной,
И скользила байдарка, уже невесома,
Между небом и городом, вместе со мной.

6. МЕЧТА О ТОСКАНЕ

Мечта о Флоренции вроде вериг:
Болит – не болит, а тихонечко ноет,
И длится моё проживанье земное,
Двенадцать шагов от окна до двери.
Мечта о Тоскане похожа на дым –
От этих лесов, безнадежно горящих.
Давно бы сыграл я в отъезд или в ящик,
Но разве сбежишь ты от нашей беды?
В моих бесцензурных по-прежнему снах
Я камни топтал и Мадрида, и Ниццы…
Но чаще всего, представляете, снится,
Ночная Флоренция с криками птах.
Здесь воздух так вкусен, бездымен и чист,
Я вижу, как время свивается в узел,
И как пролетают усталые музы
К последним поэтам, не спящим в ночи.
Флоренция словно спасательный круг
В летальной борьбе между болью и светом.
А кто победит… я узнаю об этом
В той жизни, где снова мы вступим в игру.

Мечта о Тоскане покрепче вина,
Но кто виноват в этой странной невстрече…
И пью за клеймо я, которым отмечен,
И в кованом кубке - ни края, ни дна.

* - Фрязин (искажённое «франк») — старорусское название выходцев из Южной Европы романского происхождения, в основном итальянцев (другие выходцы из Западной Европы назывались «немцами»). Многие известные итальянцы, в основном архитекторы, строители, монетчики, оружейники, работавшие в России в XV и XVI веках, носили прозвище «Фрязин».
**- Леонардо Фибоначчи Пизанский – великий математик. На основе числового ряда, носящего его имя, Да Винчи сформулировал теорию Золотого сечения. Числа Фибоначчи размещены на одной из фабричных труб в г.Турку.
*** - Джулиано Медичи (итал. Giuliano de’ Medici) — соправитель своего брата Лоренцо Великолепного. Джулиано был убит во время пасхальной мессы в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции 26 апреля 1478 г. Он похоронен в Капелле Медичи (архитектор и скульптор - Микеланджело Буонаротти) рядом с Лоренцо.