Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Сквозь прорву лет

Усталый и немой,
я выйду из себя.
К чему мне этот мой
давно отживший остов.
Найду и дом, и сад,
ничей безлюдный остров...
Но позовёт назад
твой взгляд, моя судьба!

В привычные места,
в пространство наших дней,
От юности до ста...
запретно это слово.
Ни часа не отдам -
и года нет пустого!
Мы знали, что не нам
в пути менять коней.

Я многое забыл,
но, словно бы вчера,
Я клумбы обносил -
добыть твою улыбку.
От счастья пьяный в хлам,
вдыхая воздух зыбкий,
Бросал к твоим ногам
все наши вечера.

Твой львиный август жжёт,
но мой ноябрь в ответ,
Тебя все жизни ждёт
со страстью скорпиона.
Растопит первый снег,
нарушит все законы -
Так я люблю вовек
сквозь эту прорву лет.

СТИХИ, КОТОРЫЕ Я ЧИТАЛ 14 МАРТА В ЛЕФОРТОВСКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ КЛУБЕ

ЗАВОЛЖЬЕ

А в Заволжье реки как вожжи,
И грибы - хоть косой коси.
Хорошо там спится, тревожно.
Там Земля на своей оси
Поворачивается со скрипом,
Как старуха в пустой избе.
Там привольно живётся рыбам,
Снам, и птицам в печной трубе.
Где деревни пусты и серы,
Лес и небо - в одной горсти,
Я оставил когда-то сердце,
И с тех пор не могу найти.

ПОЛУСТАНОК

Женщина пела на полустанке,
Голос был хриплым, но вёл он точно.
Мятая, синяя после пьянки -
Было ей сладко, и было тошно.
Люди и нелюди пёрли мимо,
Злые и скользкие, словно мыло.
Бомжик, в тельнике наизнанку,
Дал ей китайской тушёнки банку.
Мы же, солдатики-первогодки,
Время сжигавшие в эшелоне,
Лили холодную злую водку
Прямо в подставленные ладони.
Где же мораль? Вот и нет морали.
Наш эшелон пересчитывал шпалы.
Мы под гитару всю ночь орали:
«Счастье моё, ты опять запоздало...»

Молитва

Ну сделай, Господи, для меня
Так, чтобы попросту были живы,
Среди вранья и среди огня,
Все - и любимые, и чужие.
И тот, кто пялится сквозь прицел,
И тот, кто молится о заблудших.
Прости, я лишнего захотел,
Когда земля забирает лучших,
Когда от ярости ножевой
Как будто иглы растут сквозь кожу,
Когда срывается ветра вой...
И всё же ты постарайся, Боже!
Не жду от жизни иных даров,
И не имею такого права.
Глаза открою - закат багров.
Глаза закрою - вода кровава.

ВЫГОРАЯ ДОТЛА

Как бы ни было холодно в нашей стране,
Мы согреем друг друга последним теплом.
Не бывает судьбы веселей и странней,
Чем бороться с добром и мириться со злом.
На излёте стрелы, на изломе веков,
В том краю, где пустой не бывает судьбы,
Мы теряем друзей и находим врагов,
И не прожитый день отдаём без борьбы.
Только петь, даже если дыхания нет,
Только жить - даже если свеча оплыла,
Не надеясь, что тихий останется след,
Выгорая дотла, выгорая дотла.

Мальчики

Пахнет ли кровью, воняет цветами,
Что с этой жизнью мы сделали сами?
Где наших мальчиков след?
Не оглянувшись, уходят из дома,
Время горит, как сухая солома,
Вот они, были и нет.
Только по небу следы слюдяные,
Тени от крыльев - и присно, и ныне,
Лучше б - во веки веков!
Чтобы хоть изредка смутные вести...
Если бывает душа не на месте,
Век доживать нелегко.
Вдохом и выдохом, шагом и взглядом
Кажется - вот они, мальчики, рядом,
Что же так сердцу невмочь?
Выкриком птицы, и ветром упрямым,
Шелестом листьев - негромкое : «Мама...»
И отлетевшее прочь.

***
Мы уже почти неразличимы -
Мальчики поры послевоенной.
Нам всего досталось не по чину,
Не пора ли уходить со сцены?
Всё ещё шагаем понемногу -
Ладим слово к слову, копим страсти.
И свою дорогу, слава Богу,
Почитаем прошлым лишь отчасти.
Но в душе меж двух эпох зависли
Мальчики военного замеса...
Отчего же часто взгляд завистлив
Тех, кого несёт на наше место?
Нахлебались - сами и со всеми,
Жили так, что разрывались вены.
И плевать, что истекает время
Пацанов поры послевоенной.

Здесь будет лес...

Деревья вырвут корни из остылой,
Не дышащей земли. И первый шаг,
Из города, забывшего, как было,
И шаг второй, тяжёлый, не спеша,
От нашего жилья, и от железа,
От визга пил, от веток на земле,
Уйдут они по улице облезлой
И растворятся в предрассветной мгле.
На город поглядят вполоборота,
И развернувшись, будто на оси,
Увидят вместо леса пни, болота
И борщевик, и злую дрожь осин.
Оставят позади дорогу, поле,
И, вырастая до живых небес,
Деревья выйдут в это место боли
И скажут: «Мы пришли. Здесь будет лес!»

* * *
Поэты умирают раньше смерти.
Вы им не верьте, если их завертит
Холодный ветер времени и сна,
И по себе не мерьте эти сроки,
Где между строк даёт свои уроки
Погасшая, сгоревшая весна.
И не спасают ни любовь, ни водка,
И глотка высыхает, как у волка,
Которому не снится плоти вкус.
Он порченый, его судьба - неволя,
Там только проза, нет стихов и боли,
И ночь трудна, и день всё чаще пуст.
Поэты погибают раньше века.
Но всё же ловят сладкий дым побега
Туда, где время новое течёт,
Где божий мир давно идёт по краю,
Где, догорая, мы не умираем,
Поскольку не насытились ещё.
Между городом и садом
Когда меня накрыло не по-детски,
И было не укрыться, и не деться
От этой убивающей тоски,
Всё развивалось, как в театре действо,
Как боль недавно сломанной руки.
Моя страна смеялась и стонала,
И мыла руки, и своих пинала -
Потом, когда сдала их и спасла,
Сушила вёсла, и рожала мало,
И жгла траву у нашего села.
Мы жили между городом и садом,
Леса и реки обнимая взглядом,
А я лечился древом и строкой.
Всё думал: может быть добром и ладом
У нас всё выйдет, милая, с тобой.
Гроза играет страшной погремушкой,
Наш дом качает, словно кто-то ушлый
Трясёт его завистливой рукой.
Когда у края снова раню душу,
Меня спасёшь ты, и никто другой.

* * *
Там, где падает солнце расплавленной мордой в грязь,
Там, где ветры вихрасты, а тучи тучны, и Бог
Позволяет дышать, в этом воздухе растворясь,
Не узнавая созданный им лубок.
Там из грязи встают те, кто втоптан был и забыт,
С переломанными костями, с обугленной злой душой,
Где вы были, кричат, где вы прятались в блуд и быт,
И кому вы молились - тому, кто от нас ушёл?
Искалечены лица их, рёбра сквозь грязь торчат,
И в надорванных глотках отращивают грозу.
Приходите, кричат, приводите своих волчат,
Пусть попробуют каменной плоти они на зуб!
Сколько в ласковом воске провалы глазниц не прячь,
Сколько в уши не лей благотворный елей и вой,
Всё равно ты палач, это братья твои, палач,
Это плач твой, палач, и они придут за тобой.

* * *
Ты поживи ещё долго, моя собака,
Я выгребаю к тебе из ночного мрака,
Из этой жизни, ставшей глухой и плоской...
Ты не грусти, прошу тебя, моя пёска,
Моя ласка, моя бесхвостая человечка,
Ты безгласна, но я слышу твои речи,
Твои плачи, твою за меня тревогу,
Дни собачьи, в которых любви так много...

***
Во сне идут ко мне мои собаки,
Мои коты во сне идут ко мне.
И не бывает между ними драки,
Они едины в этом светлом сне.
Я, как на дне, сквозь воду вижу знаки -
Созвездье Пса и Млечный путь Кота,
Я их следы рисую на бумаге,
И медленно уходит пустота.
Всё это невозможно потерять -
Кошачий плебс, и с ним собачья знать,
Лишённые зазнайства и гордыни.
Одна любовь их возвращает в сон -
Туда, где даже дышим в унисон
Чудесным летним запахом полыни.

ПО ОБЛАКАМ ПЕРНАТЫМ...

Наверно, там, где все мы будем вечно,
Мои собаки и мои коты
Замолвят за меня своё словечко
Без пафоса и бренной суеты.
Поскольку будет времени навалом,
Покуда перечтут мои грехи,
Мы пролистаем нашу жизнь с начала,
Освободив от всякой шелухи.
Пусть ангелы считают каждый атом -
Мы в небе растворимся без следа,
И побежим по облакам пернатым,
Не подождав решения суда.

ДОМ И ЛЮБОВЬ

У нашей собаки есть ошейник со стразами
И поводок-рулетка.
У нашей собаки есть личная миска,
Плащик для дождя и тулупчик для холодов,
И даже нелюбимый,
Но полезный меховой кипишон.
Есть у неё и тёплая постель с ярким пледом,
Которую мы называем корытом.
Но самое главное -
У нашей собаки есть дом и любовь.
Потому что никакой ошейник,
Даже со стразами,
Не заменит собаке дом и любовь,
И возможность залезть под одеяло
К тёплой маме.
- Если бы вы меня не нашли,
Я бы так и умерла несчастной! -
Часто говорит наша собака.
Она уже сильно не молодая,
И ангел, забирающий собак в другой мир,
Порой шаркает крылом по нашим окнам,
Проверяет - не пора ли...
А мы, обнимая, держим нашу собаку
Изо всех сил.
Но когда она всё-таки уйдёт,
Мы, горюя, будем знать,
Что её душа
(И не рассказывайте нам, что у собак нет души)
Останется вовеки счастливой.
Эти стихи (а это стихи!)
Продиктовала мне наша собака,
И слёзы текли из её огромных глаз
По невозможно выразительному лицу.

Полуночное

Смешные рыцари застоя
Любили женщин и застолья,
И фронду пафосных гитар.
А джинсы - паруса свободы
Нас выделяли из народа
И заменяли божий дар.
Когда ж всё рухнуло, ребята,
И брат опять попёр на брата,
И сдулся этот страшный век,
Мы потерялись в мире зыбком:
Те, кто давал нам «указивки»,
Толкаясь, вылезли наверх.
Мы стали граждане фронтира,
Но в девяностых нам фартило -
Не сгинули, хотя могли.
Нас годы рвали, словно суки,
Не дали помереть со скуки,
Не разменяли на рубли.
...Теперь ворчим по-стариковски,
Когда ночами ноют кости,
И прошлый век шумит в груди.
И говорим себе под утро,
Что это, в общем, было круто,
Но детям - Бог не приведи.

Вода в стакане

На закате сгорит облаков череда,
Задрожит от испуга в стакане вода -
Всё почувствует мудрая влага.
Для того ли немыслимый разум ей дан,
Чтобы страхом и трепетом полнить стакан,
В час, когда не поможет отвага.
И она, как антенна, всё ищет волну,
И проходит сквозь стену, и рыщет по дну,
Там, где стонет подводная лодка,
Где людей обращают в моллюсков и рыб,
А они и любить, и скитаться могли б,
Только жизнь оказалась короткой.
Что за странность - томиться в тюрьме из стекла,
Но услышать, как чья-то душа истекла
Из пробитого сильного тела,
Видеть красный ручей, пробежавший к реке,
И завидовать капле на мёртвой руке,
Потому что с небес прилетела.

* * *
Предутренние заплывы
В случайный и лёгкий сон...
Каким же я был счастливым -
Насмешлив, силён, влюблён.
Каким же я был беспечным,
Ни боли не ждал, ни бед,
И путь мой казался вечным
Среди бесконечных лет.
Казалось - на век, не меньше
Досталось любви земной.
Чудеснейшая из женщин...
Она и сейчас со мной.

Осеннее

В том мире, что тебе как прежде дорог,
Мерцают головешки павших дней.
И твой любимый, но пропащий город
За ними не становится видней.
Но ты идёшь по осени сомлевшей,
Молчит её остывшая душа,
А за тобою тень, как личный леший,
Торопится, почти что не дыша.
Спеши, покуда догорают звёзды,
Туда, где никогда не будешь прав.
И пёс родной, хватая пастью воздух,
Залает, не приняв и не узнав.

* * *
Это осень, господа!
Это ветер с Ленинграда
Гонит облачное стадо
К нам, в слепое никуда.
Говорит мой пёс: «Беда,
Стынут лапы, мокнут ухи!»
По двору летят старухи,
Исчезают навсегда.
Вот такая ерунда -
Бесполезно здесь кусаться...
Настигает ленинградца
Ленинградская вода.

АНГЕЛЫ ЗИМОЙ

Наутро ангелы проснулись на ветвях.
Они смеются, чистят пёрышки, щебечут...
Их тихий мир привычен, взвешен, вечен,
Но беззащитен на лихих ветрах.
А если рухнут спелые снега,
И отстегают ледяные вихри -
Покажется, что небеса притихли
От этой поступи холодного врага.
Мы ж, люди, ладим свой короткий век,
И каждый раз встречаем потрясённо
Застывший зимний день,
слепой, глухой и сонный,
В котором потерялся человек.
А что же ангелы - давно упали в сон,
Перезимуют в дуплах и застрехах.
Неведомы им наши взрывы страха,
Посапывают с вьюгой в унисон.
Весной проснутся, вспыхнут над землёй,
И встретят всех, не выживших зимой.

* * *
Земная красота невыносима.
Пока моя берёза не одета,
Я понемногу выдыхаю зиму,
Легко вдыхая будущее лето.
Куда б меня ни гнало, ни носило,
Везде искал не золота, а света.
Порой ломался, выживал насилу,
Искал вопросы - находил ответы.
Что слёзы городского человека,
Когда шагнёт он в мир другой, белёсый,
Но всё же обернётся, уходя -
Его удержат хлебный запах ветра,
Земная красота, моя берёза,
И дом в объятьях лёгкого дождя.

* * *
Там, где мы играли с пустотой,
Берег был заросший и простой.
По воде бежала водомерка,
Проплывали рыбы в черноте,
Карта неба плавилась и меркла,
Звёзды загорались, но не те.
Это был не наш, но славный мир,
В детстве весь зачитанный до дыр,
Мы о нём мечтали, забывая.
Мальчик, сквозь кусты сбегу к реке,
И, лягушек разогнав у края,
Поплыву, и скроюсь вдалеке.
А на берегу смешная тень
Будет плакать, провожая день,
Зная: отражение остыло.
Небо громыхнёт издалека...
А вода - она давно забыла
Слёзы на глазах у старика.

По облакам пернатым. Стихи - 2019

ПРЕДНОВОГОДНЕЕ

На пороге большого свинства,
В новогоднем чудном хмелю,
Я единственное единство
Уважаю, ценю, люблю -
Не с начальственными задами,
Не с нахрапистою мошной,
А с друзьями, ну, то есть, с вами,
И с любимой, всего одной.
Не отчаивайтесь, ребята,
Круче хлеба нам нужен смех...
А ещё обнимаю брата,
Сына, внуков, ближайших всех!
Нас, по сути, не так уж мало,
И хочу, всей муйне назло,
Чтобы реже душа хворала,
Да и тело не подвело.
Так что, выпив не ради пьянства,
Посрединке большой страны,
Обнимаю я всё пространство,
Где мы с вами заключены.

ЗАВОЛЖЬЕ

А в Заволжье реки как вожжи,
И грибы - хоть косой коси.
Хорошо там спится, тревожно.
Там Земля на своей оси
Поворачивается со скрипом,
Как старуха в пустой избе.
Там привольно живётся рыбам,
Снам, и птицам в печной трубе.
Где деревни пусты и серы,
Лес и небо - в одной горсти,
Я оставил когда-то сердце,
И с тех пор не могу найти.

ПОЛУСТАНОК

Женщина пела на полустанке,
Голос был хриплым, но вёл он точно.
Мятая, синяя после пьянки -
Было ей сладко, и было тошно.
Люди и нелюди пёрли мимо,
Злые и скользкие, словно мыло.
Бомжик, в тельнике наизнанку,
Дал ей китайской тушёнки банку.
Мы же, солдатики-первогодки,
Время сжигавшие в эшелоне,
Лили холодную злую водку
Прямо в подставленные ладони.
Где же мораль? Вот и нет морали.
Наш эшелон пересчитывал шпалы.
Мы под гитару всю ночь орали:
«Счастье моё, ты опять запоздало...»

МОРЖОВОЕ

Мой сын плывёт среди суровых льдин,
Совсем один, он фыркает моржово.
Он не похож на лоха и мажора,
Предмет любви русалок и ундин.
На побережье схожий с волком пёс
Ему провоет песню ожиданья.
Мой сын тревожит воду сильной дланью,
И паром пышет побелевший нос.
Он выйдет из воды, как из беды,
Оставив за спиной тугие льды,
Ни в чём не признающий середины.
И пёс привычно бросится на грудь,
Спешит он льдинки горькие слизнуть -
Смешные слёзы брошенной ундины.

СТАРЫЙ ДОМ

С возрастом я всё больше похожу
На старый аварийный дом,
Из которого съехали жильцы.
Не в один день, конечно,
А всё же довольно быстро.
Засобирались,
Пряча глаза от соседей по коммуналке.
Словно оправдываясь, вспомнили о текущей крыше
И сломанном сортире.
Выпили на посошок.
Вывезли свои шкафы, кровати, торшеры,
Забрали весёлого глупого пса,
Увели детей, прихватили стариков...
И остался дом пустым и гулким,
Словно из него вынули душу.
Только жалобно подвывает у заколоченной двери
Забытый старый кот,
Да валяются по углам стопки бесполезных,
Когда-то любимых книг.
Сломанный ламповый телевизор
Иногда вдруг начинает подмигивать
Неуверенными всполохами,
И на его экране появляются бледные тени
Из позапрошлой жизни...
Раньше они назывались привидениями.
Только и остаётся ждать,
Когда придут равнодушные работяги
И сломают отжившее свой век жилище.

ГОРОД

Остались там душа и слово...
Судьбу проживший чёрт-те где,
Что сделал я ему такого?
Что сделал, город, я тебе?

Давно исторгнутый из чрева
Чухонских каменных болот,
Всю жизнь в себе несу отраву
Его дождей и невских вод.

Привыкший выживать в разлуке,
Доматываю долгий век,
И в этом гаме и разломе
Как Вий, не поднимаю век.

Но - звонкий клавесин ограды,
И Летний сад, и зимний джаз,
И это право Ленинграда
Меня вдохнуть в последний раз.

ПО ОБЛАКАМ ПЕРНАТЫМ...

Наверно, там, где все мы будем вечно,
Мои собаки и мои коты
Замолвят за меня своё словечко
Без пафоса и бренной суеты.

Поскольку будет времени навалом,
Покуда перечтут мои грехи,
Мы пролистаем нашу жизнь с начала,
Освободив от всякой шелухи.

Пусть ангелы считают каждый атом -
Мы в небе растворимся без следа,
И побежим по облакам пернатым,
Не подождав решения суда.

ДОМ И ЛЮБОВЬ

У нашей собаки есть ошейник со стразами
И поводок-рулетка.
У нашей собаки есть личная миска,
Плащик для дождя и тулупчик для холодов,
И даже нелюбимый,
Но полезный меховой кипишон.
Есть у неё и тёплая постель с ярким пледом,
Которую мы называем корытом.

Но самое главное -
У нашей собаки есть дом и любовь.
Потому что никакой ошейник,
Даже со стразами,
Не заменит собаке дом и любовь,
И возможность залезть под одеяло
К тёплой маме.
- Если бы вы меня не нашли,
Я бы так и умерла несчастной! -
Часто говорит наша собака.

Она уже сильно не молодая,
И ангел, забирающий собак в другой мир,
Порой шаркает крылом по нашим окнам,
Проверяет - не пора ли...
А мы, обнимая, держим нашу собаку
Изо всех сил.
Но когда она всё-таки уйдёт,
Мы, горюя, будем знать,
Что её душа
(И не рассказывайте нам, что у собак нет души)
Останется вовеки счастливой.

Эти стихи (а это стихи!)
Продиктовала мне наша собака,
И слёзы текли из её огромных глаз
По невозможно выразительному лицу.

* * *

Солнце бедных просыпается раньше всех,
Чай пьёт наскоро, в сумку кладёт бутерброды,
И ещё до рассвета выходит с рабочим народом
В дым дешёвого курева, ругань и смех.

Ну, а солнце богатых - оно никуда не спешит,
Разве что посветить на бездушной ночной вечеринке.
Или в клубе, где солнце бедных бьётся на ринге,
Растворяя в крови неподсудный остаток души.

Ночь бездумна, безумна, лицо после драки горит,
Солнце бедных смывает пылищу, хватает спецовку,
И - опять на работу, шагнёт широко и неловко.
Держит небо, и с грешной Землёй говорит.

ПРОГУЛКА ПО ВОЗДУХУ

Я вышагивал к тебе, дорогая, почти что по воздуху,
мелкий дождь обнимал меня, гладил, словно мама,
пахло яблоками, лёгким вином и бензиновыми повозками,
шелестел старый тополь, как под пером бумага.

Как дойду, сразу закрою твой рот поцелуями,
распущу твои волосы, растворяясь в них и мельчая.
И они потекут между пальцами легчайшими струями...
Оттолкнёшь, отстранишься, и предложишь китайского чая.

И мы снова почувствуем себя глупыми подростками,
из тех времён, когда скидывались на портвейн по рублю.
И я буду, завывая, читать тебе некого Бродского,
которого, кстати, не очень-то и люблю.

ИЗ РИМСКОГО ЦИКЛА

Я оскорблял собою Ватикан.
Донельзя озверевшая толпа,
С которой вместе брёл и вытекал,
Меня толкала, грызла и толкла.

Под ноги мне швыряло Колизей
И стражу на закованных конях.
Слюна зверей, и пот, и кровь людей -
Всё плавилось на этих злых камнях.

Смотрел я трезвым взглядом иудея
Туда, где предка моего, злодея,
Зелота, пленника вели дорогой лжи,
Туда, где пасти медные трубили,
Где бился он, покуда те, другие
Безропотно ложились под ножи.

Осеннее

В том мире, что тебе как прежде дорог,
Мерцают головешки павших дней.
И твой любимый, но пропащий город
За ними не становится видней.

Но ты идёшь по осени сомлевшей,
Молчит её остывшая душа,
А за тобою тень, как личный леший,
Торопится, почти что не дыша.

Спеши, покуда догорают звёзды,
Туда, где никогда не будешь прав.
И пёс родной, хватая пастью воздух,
Залает, не приняв и не узнав.

* * *

Это осень, господа!
Это ветер с Ленинграда
Гонит облачное стадо
К нам, в слепое никуда.

Говорит мой пёс: «Беда,
Стынут лапы, мокнут ухи!»
По двору летят старухи,
Исчезают навсегда.

Вот такая ерунда -
Бесполезно здесь кусаться...
Настигает ленинградца
Ленинградская вода.

АНГЕЛЫ ЗИМОЙ

Наутро ангелы проснулись на ветвях.
Они смеются, чистят пёрышки, щебечут...
Их тихий мир привычен, взвешен, вечен,
Но беззащитен на лихих ветрах.

А если рухнут спелые снега,
И отстегают ледяные вихри -
Покажется, что небеса притихли
От этой поступи холодного врага.

Мы ж, люди, ладим свой короткий век,
И каждый раз встречаем потрясённо
Застывший зимний день,
слепой, глухой и сонный,
В котором потерялся человек.

А что же ангелы - давно упали в сон,
Перезимуют в дуплах и застрехах.
Неведомы им наши взрывы страха,
Посапывают с вьюгой в унисон.

Весной проснутся, вспыхнут над землёй,
И встретят всех, не выживших зимой.

* * *

Земная красота невыносима.
Пока моя берёза не одета,
Я понемногу выдыхаю зиму,
Легко вдыхая будущее лето.

Куда б меня ни гнало, ни носило,
Везде искал не золота, а света.
Порой ломался, выживал насилу,
Искал вопросы - находил ответы.

Что слёзы городского человека,
Когда шагнёт он в мир другой, белёсый,
Но всё же обернётся, уходя -
Его удержат хлебный запах ветра,
Земная красота, моя берёза,
И дом в объятьях лёгкого дождя.

ВЫГОРАЯ ДОТЛА

Как бы ни было холодно в нашей стране,
Мы согреем друг друга последним теплом.
Не бывает судьбы веселей и странней,
Чем бороться с добром и мириться со злом.

На излёте стрелы, на изломе веков,
В том краю, где пустой не бывает судьбы,
Мы теряем друзей и находим врагов,
И не прожитый день отдаём без борьбы.

Только петь, даже если дыхания нет,
Только жить - даже если свеча оплыла,
Не надеясь, что тихий останется след,
Выгорая дотла, выгорая дотла.

* * *

Скупые времена достались простофилям,
А я беру собаку и ухожу во тьму,
И жёлтая луна, как одноглазый филин
Бессмысленно летит по следу моему.

А моросящий дождь нам добавляет мрака,
И всё же страха нет, хотя фонарь погас.
В любые времена, когда с тобой собака,
Легко дойти туда, где ждут и любят нас.

* * *

Там, где мы играли с пустотой,
Берег был заросший и простой.
По воде бежала водомерка,
Проплывали рыбы в черноте,
Карта неба плавилась и меркла,
Звёзды загорались, но не те.

Это был не наш, но славный мир,
В детстве весь зачитанный до дыр,
Мы о нём мечтали, забывая.
Мальчик, сквозь кусты сбегу к реке,
И, лягушек разогнав у края,
Поплыву, и скроюсь вдалеке.

А на берегу смешная тень
Будет плакать, провожая день,
Зная: отражение остыло.
Небо громыхнёт издалека...
А вода - она давно забыла
Слёзы на глазах у старика.

Воробьиное слово

Пока ЖЗ ещё доступен, перенесу-ка я сюда хотя бы некоторые подборки!

#дружбанародов102015

Дружба Народов № 10 за 2015 г.

ВОРОБЬИНОЕ СЛОВО

1961-й

В четыре — очередь за хлебом,
И там встречали мы рассвет.
Я был худым, большим, нелепым,
Тринадцати лохматых лет.
Старухи, завернувшись в шали,
Приткнули плечики к стене.
Они, как лошади, дремали,
Не помышляя обо мне.
Похмельный инвалид Володя
Гармошку тихо теребил
И крепко материл уродин,
Кто в этом всём виновен был.
С подвывом он кричал и с болью,
Обрубок давешней войны,
Что загубили Ставрополье,
Былую житницу страны!

Я дома повторял: «Вот гады!..»
Но стыд взрывался горячо:
Я ж помнил мамину блокаду
И папин Невский пятачок.
Горбушку посолив покруче
И крошки слизывая с рук,
В окно смотрел я на могучий
И равнодушный к нам Машук,
Мычал фальшиво Окуджаву,
Стихи лелеял в голове...

Кончалась оттепель в державной,
Пока неведомой Москве.

Галки

И кто бы знал, куда иду,
Когда тревожит ветер с юга,
И небо злое, как дерюга,
Забытая в моём саду.
Наш дом сегодня — сирота,
Он дремлет и почти не дышит,
И видит сны под старой крышей,
А в них — простор и пустота.
Меня там нет. Собачий след
Засыпан временем и снегом.
Я — в городе, сыром и пегом,
Где первый нем, а третий слеп.
Второму — мне — не по себе.
Зима растает, и не жалко...
А по весне вернутся галки
И будут жить в печной трубе.

Одесса

Оставь Одессу одесную,
Когда пойдёшь по облакам,
И покидая твердь земную,
Последний опрокинь стакан,
И где-то там, за Ильичёвском,
Глоток занюхай коркой чёрствой,
И сладким духом закуси,
Поскольку берег жарит рыбку,
И прёт кефали запах зыбкий,
А это — Господи, спаси!

И наконец-то растворится
Вкус гари, боли и беды,
И черноморская столица
Солёной изопьёт воды.
Её почувствуешь спиною —
С пожарной пеной, адским зноем,
А птиц крикливая орда
Тебя окликнет многократно...
Но как бы кто ни звал обратно,
Ты не вернёшься никогда.

Валуны

До первого света, до мёртвой луны,
До самого снежного часа,
Искал и ворочал свои валуны —
Попробуй-ка тут не отчайся!
Учил нас когда-то палван1 Мухаммад,
Солдатиков первого года:
«Ворочая камни, не требуй наград,
Старайся во славу народа!»
Веками лежат в придорожной пыли
Под небом, взирающим строго,
И кто оторвёт их от этой земли? —
Вросли и уснули до срока.
Ворочаю ныне шершавый мой стих,
С ладоней сдирается кожа...
Слова мои, камни, нет веса у них,
Но все — неподъёмнаяноша!

Ерофей Павлович

Сбежать бы туда, где снег опаловый,
Где сосны такого роста, что голову держи,
Там станция есть, Ерофей Павлович,
Высокое небо, низкие этажи.
Мимо, мимо, на Амур везли меня,
А потом — обратно, хорошо что головой вперёд.
Три дня здесь стояли — забита линия,
И любопытствовал местный народ:
Что за вагон, гудящий стонами,
И, хотя нам не велели высовываться из окон,
Понесли пирожки — корзинами, молоко — бидонами,
А то и самогон, замаскированный рюкзаком.
Санитарка Полинька, с округлой речью,
С маленькой намозоленной рукой,
Говорила мне: «Пей молоко, еврейчик,
Поправляйся, а то ведь совсем никакой..»
А я мычал, не справляясь со словом,
Я нащупывал его онемевшим языком,
Я хотел ей сказать много такого,
С чем ещё и не был толком знаком.
В мешковатом халате тоненькая фигурка...
Вот и дёрнулся поезд, и все дела.
Под мостом бормотала блатная река Урка,
Что-то по фене, молилась или кляла.

* * *
Скажу воробьиное слово
И выйду в пространство окна,
Туда, где ни чести, ни славы,
А только свобода одна,
Туда, где вранья ни на йоту,
Где можно забыть о былом,
Где главная в жизни забота —
Размахивать слабым крылом!
____________
1 Палван (тюрк.) — силач, богатырь.

Жизнь с рыбами

Еще в стародавние советские времена на улицах унылых и голодных провинциальных городов одномоментно, ближе к осени, появлялись огромные алюминиевые кастрюли с живыми рыбами - карпами и сазанами. Возле них устанавливались разнокалиберные тетки с весами. И озверевший от доставания хлеба насущного народ резво кидался за диетпродуктом.
(Вот, надо посчитать, сыну моему Максу намедни стукнуло сорок шесть, тогда ему было пять, то есть это произошло примерно в году в 1975-м. Ух ты, как раз когда создавалось Трио Меридиан!)
Так вот, гуляючи с дитём, я, охваченный стадным чувством, тоже накупил толстых этих байбаков, сколько смог унести, и еще Макс подобрал мелкого полузасохшего на раскалённом асфальте карпёнка.
Повинюсь: двух рыб я, стеная и хватаясь за сердце, угрохал и пожарил сам, поскольку моя благоверная вокально визжала, когда видела, как куски карпа шевелятся прямо на сковороде. Но голод-то и тогда не был тёткой, и готовый продукт даже она с аппетитом умяла.
Еще три рыбинки, что помельче, были помещены в ванну, где ловко заплавали в воняющей хлоркой воде. Туда же отправился и засушенный почти до состояния воблы рыбий ребенок.
Сразу скажу, что он отмокал пару часов, потом задышал, наутро мы увидели его лениво плавающим кверху брюхом... опущу несколько стадий оживания ... скоро карпик уже весело гонял по кругу, жадно оглядывая окрестности.
Сын немедленно назвал его Стёпкой, и выгнать ребенка из ванной стало совсем невозможно. Кстати, остальные рыбы тоже получили имена, которые я уже совершенно позабыл.
С этого момента и начались наши серьезные проблемы.
Мне придется вспомнить еще один случай, приключившийся совсем незадолго до того. Мы отдыхали в любимом нашем Коктебеле, тогда официально называемым Планерским. Однажды Максик с таинственным видом позвал меня и повел кривыми коктебельскими переулками. Там на хилой лужайке паслась маленькая симпатичная овечка, привязанная к колышку бельевой веревкой.
- Это Стелла,- сказало дитя, - мы с ней подружились!
- Хорошая, - одобрил я. И непедагогично добавил: Давай её на шашлык заберем?
Ребенок строго посмотрел на меня и с выражением сказал: «Знакомых животных не едят!»
Теперь вам понятно, что ни о каком поедании имеющих имена рыб речь уже не шла. Я поначалу робко предлагал отнести новых жильцов в ближайшую речку-вонючку, но в ответ слышал суровые напоминания о давно обещанной собаке, и сдавался. Потихоньку наступили осенние холода, а потом и завьюжило.
Так они и жили в нашей ванне аж до весны. Весело плескались, плюя на хлорку, съедали в день по полбуханки хлеба, всю оставшуюся от завтрака кашу, и, соответственно, успешно какали в эту же воду. Скоро старшие, как сказали бы сегодня, мутировали, выросли вдвое, и стали похожи на крупных жителей океанских глубин. Хлорка действовала, видимо, как наркотик, и зверюги присматривались к нам весьма плотоядно. По крайней мере, выражение глаз у них было как у меня перед задержавшимся обедом. А недавний задохлик вырос до размеров вполне товарных, и на жратву оказался самый злой.
Когда нам надоедало мыться в тазике, мы этих дармоедов высаживали в самую большую кастрюлю. Они не сопротивлялись, и вроде даже радовались такому разнообразию в своей барской жизни.
... Привыкают люди ко всему, даже к аквариуму там, где обычные сограждане принимают душ. Сжились с нахлебниками и мы, общались с ними, играли, а ребенка просто было от них не оттащить.
И всё же весной я собрал семейный совет, и поставил вопрос ребром. Макса продуманно добил аргументом, что наши рыбы живут хоть и в сытом, но рабстве. Как будто в тюрьме. И сын сам предложил выпустить их в окраинное водохранилище, где даже официально разрешалось купаться.
В троллейбусе народ смотрел на нас с уважением, поскольку добыть живую рыбу не в сезон тогда могли только очень важные люди.
На берегу мы торжественно выпустили наших рыбин в неведомую вольную жизнь, с каждым прощаясь уважительно, однако с облегчением. Макс долго не мог расстаться с подросшим Степкой, но и эта проблема понемногу устаканилась.
Домой летели как на крыльях. Нас ждала освободившаяся ванна и нетронутая буханка хлеба.

Через некоторое время среди городских рыбачков поползли слухи, что в тёмной воде водохранилища завелась «настоящая» рыба, с лопату величиной, что она не идёт на крючок, но по вечерам прыгает как дельфин. А временами подплывает к берегу и смотрит на человека пристально, словно гипнотизируя. Один вечно хмельной рыболов даже утверждал, что она в сумерках высунула голову из воды и грубым голосом потребовала у него хлеба и каши.

Живопись С.Любарова

Валуны

До первого света, до мёртвой луны,
До самого снежного часа,
Искал и ворочал свои валуны -
Попробуй-ка тут не отчайся!
Учил нас когда-то палван* Мухаммад,
Солдатиков первого года:
"Ворочая камни, не требуй наград,
Старайся во славу народа!"
Веками лежат в придорожной пыли,
Под небом, взирающим строго,
И кто оторвет их от этой земли -
Вросли и уснули до срока.
Ворочаю ныне шершавый мой стих,
С ладоней сдирается кожа...
Слова мои, камни, нет веса у них,
Но как же немыслима ноша!
19.02.2015


Палван (тюрк.) - силач, богатырь

Саша Либуркин

Наконец получил от Саши Либуркина из Питера его замечательную книжку.
Либуркина люблю во всем единстве его многочисленных достоинств и несомненных недостатков. Причем весь этот компот многообразных качеств настолько крепко спаян, что отделить одно от другого совершенно невозможно.
Вот рассказка об одной из наших встреч:
Collapse )

Умкин рюкзак

Оригинал взят у sasha_liburkin в Умкин рюкзак
- Либуркин, что же ты стоишь как столб? – насмешливо сказала Юля Беломлинская.
Помоги девушке!
Я торопливо схватил рюкзак и закинул его на плечи.
- Все готовы? – устало спросила Умка, оглядев нас. – Тогда идёмте.
И наша небольшая компания – я, Наташа, Кадрия, Юля и поэт Аня Герасимова - или
как её ещё называют – Умка, двинулась по Гагаринской улице от клуба «Книги и
кофе», где только что закончился Умкин концерт, по направлению к улице Пестеля.
«Почему же я раньше не бывал на её концертах? – думал я, вглядываясь в тонкий
выразительный – еврейский профиль поэта. - И стихи у неё замечательные, и поёт она
красиво, и даже просто идти с ней рядом легко и приятно. Ты сам виноват, Саша, -
ответил я себе, - разве это не ты всегда считал, что хорошая поэзия может
быть только в толстых литературных журналах «Новый мир», «Урал» и «Звезда»?
Я вдруг вспомнил, как однажды утром, лет десять назад, мне позвонил мой друг
Димка Афанасьев и предложил пойти вечером на концерт Гребенщикова.
- Ты с ума сошёл! – ответил я ему раздражённо. – Какой Гребенщиков? Сегодня же
выступление Скидана и Драгомощенко! Нет, я не пойду. Возьми с собой кого – нибудь
другого!
Мы дошли до угла и оказались на улице Пестеля.
- Слушай, Юля, а куда мы идём? – спросил я.
- Сегодня в саду Фонтанного дома всю ночь будет праздник, - ответила
Беломлинская. - Мы там погуляем, попьём горячего чаю с мёдом, и, наверное, встретим
интересных людей,- пообещала она.
- Саша, вам не тяжело нести рюкзак? – вежливо спросила Аня.
- Что вы, Аня! Разве это тяжесть? Вот недавно, когда умер знаменитый критик Виктор
Леонидович Топоров, мне и в самом деле было тяжело. Я приходил прощаться с ним
в Пушкинский Дом.
- Морально, наверно?
- Не только морально, но и физически. Могу рассказать, если хотите. Идти нам ещё
довольно далеко.
- Рассказывайте! – решила Аня
- Ну, слушайте. Прощание, как я уже сказал, было в Пушкинском Доме, назначено было
на двенадцать, а я пришёл к часу, я в пробку попал на Бухарестской, подхожу к
дверям - народу уже полно, лица мне в основном все знакомые, среди них
я увидел и двух московских поэтов – Мишу Квадратова и Диму Плахова, вот, подумал
я тогда, даже из Москвы люди приехали! Захожу, поднимаюсь на третий этаж, смотрю –
Топоров в гробу лежит, лицо строгое, спокойное, и борода - аккуратно подстриженная.
Никогда я не видел, Аня, при жизни у него такой аккуратно подстриженной бороды.
Минуту только или полторы успел я постоять у гроба, а уже и крышку несут гроб
закрывать. Делать нечего, пошёл я вниз, эх, думаю, разживусь сейчас коньячком у
Димки Плахова, освежусь - выпью за упокой. А внизу у двери Паша Крусанов
загородил мне дорогу. Нахмурил он брови, сверкнул очами: «Либуркин! Куда?А кто гроб
нести будет?!». Ну, я обратно, наверх поплёлся. Тут, когда я поднимался, вспомнил, что
обе руки - то у меня в локтях сломаны, тяжестей больших мне подымать нельзя, а
вдруг я гроб уроню? Ладно, решил я, стану в ногах, там должно быть нести
полегче.
Поднялся я снова наверх, встал, как и решил, справа в ногах, взглянул на гроб, а гроб,
сразу видно, дорогой, родственники не поскупились, может дубовый, может
даже из красного дерева. Взялся за ручку, а она холодная, будто кто – то её
специально заморозил! Я оглянулся: кто со мной? С кем идти? Так –
Рекшан, так – Етоев, и ещё этот парень, прозаик, Валера, фамилии его, вот, не помню.
Тут кто-то тихо подал команду: «Ну, взяли. Ногами – вперёд!». Вот, что я вам скажу,
Аня, нет, на мой взгляд, лучшего места в Петербурге для прощания с усопшим чем
Пушкинский дом! Почему? Я вам отвечу. Лестницы там широкие, удобные – гроб
выносить – милое дело! Это вам не какая – нибудь городская пятиэтажка! Только мне
этот путь вниз всего лишь в три этажа показался очень долгим. Ох, и тяжёлый был
гроб! Виктор Леонидович был мужчина хоть и невысокого роста, а в теле! Вот несём
мы его вниз, вниз по лестнице, а сзади так и напирают! Я оборачиваюсь и говорю:
«Ребята, да не напирайте вы так! Нам, впереди идущим, намного тяжелее!». Слава Богу,
вот уже и первый этаж, вон уже и катафалк виднеется… Кто – то услужливо распахнул
дверцы, занесли мы гроб, установили, как следует. Дверцы захлопнули. Я спросил
Серёжу Носова: «Ты в крематорий поедешь? Нет, – вздохнул он, - не поеду», ну, и я не
поехал. Теперь, - сказал я важно, - я своим внукам буду рассказывать, как нёс гроб
с телом великого критика, ну и ваш, Умка, рюкзак, рюкзак знаменитой певицы…
- Что я на всё это могу вам ответить, Саша… - усмехнулась Умка, - хорошо, что не
наоборот!
Мы с Аней свернули на Литейный проспект. Наши спутницы ушли далеко вперёд.
- Вы смеётесь, Аня, - сказал я с горечью, - а ведь если честно, я Виктора Леонидовича
при жизни очень боялся, уважал и боялся, да ведь и не я один…
- Боялись? – удивилась Аня. – Как боялись? Отчего?
- Не знаю, читали вы его статьи или нет, но этот человек одним словом - без ножа
зарезать мог! Не то чтобы я с ним часто сталкивался или спорил – не было этого
никогда, но вот слушайте, судите сами, сижу я однажды в «Борее», пью пиво, читаю
«Коммерсант», никого кроме меня в кафе нет, заходит Топоров. Мы поздоровались,
он заказал себе еду, пиво, стал листать какую – то брошюру. И вдруг он поднял
тяжёлую голову, поднял свои веки, и говорит ни с того, ни с сего: «а ты правильно
делаешь, Либуркин, что не хочешь со мной ссориться!», у меня от его глухого голоса
аж мороз по коже прошёл! Но я вида не подал. «Помилуйте, - отвечаю, - Виктор
Леонидович, зачем мне с вами ссориться? Вы удивительный стилист, сейчас читаю вашу
книгу – не могу оторваться, текст - просто завораживающий!» Учтите, Аня, я ведь сказал
ему правду, так, как на самом деле думал. Вижу, Топоров несколько смягчился и говорит:
«слушай, Либуркин, ты здесь часто бываешь и слышишь, о чём мы тут беседуем, что
обсуждаем, смотри – держи язык за зубами, никому ни о чём не рассказывай, а если
кому – то что-то расскажешь – я тебя уничтожу!». Тут пришли к нему две какие-то
девицы, стали брать интервью, а я вернулся домой, напился валерьянки, но до утра уже
заснуть не мог. А тогда, в ту последнюю минуту, перед тем, как крышкой закрыли гроб,
когда смотрел я на его строгое спокойное лицо, на его аккуратно подстриженную
седую бороду, такая тоска охватила меня, и мне вдруг стало жаль и тех людей,
которые стояли там, внизу, у катафалка, и самого Виктора Леонидовича, ведь он был
что ни говори - человек, личность, талантище! – и обратился я тогда к нему мысленно с
такими словами: «Прощай Виктор Леонидович! Никому ты уже не скажешь ни доброго, ни
злого слова, и борода твоя – стриженая!».
- Кажется, мы пришли, - печально сказала Умка и осторожно взяла меня за руку.

VII кинофестиваль "Зеркало" им. Андрея Тарковского ч.2

Мой друг Андрей Сафонов продолжает свой рассказ об открытии фестиваля "Зеркало" в Плесе:

Оригинал взят у kamajuki в VII кинофестиваль "Зеркало" им. Андрея Тарковского ч.2
( начало здесь )

Ящик с надписью "АРХИВ" стоял на сцене, а церемония открытия никак не начиналась.


Дождь ли был тому виной или затянувшиеся выборы председателя жюри или какая другая причина, осталось для публики тайной. Всю вину взял на себя ведущий, объявив, что задержка произошла от того, что он никак не мог выбрать себе галстук.
Но, возможно, организаторы до последнего момента расчитывали на прибытие важного гостя, начинать без которого было немыслимо.

Collapse )

VII кинофестиваль "Зеркало" им. Андрея Тарковского ч.1

Намедни были с Надей в Плесе, на открытии фестиваля "Зеркало". Самому писать лень, посему присоседюсь к нашему чудесному фотографу Андрюше))))
Добавлю лишь, что на банкете стерлядь была чудо как хороша :о)

Оригинал взят у kamajuki в VII кинофестиваль "Зеркало" им. Андрея Тарковского ч.1
11 июня начал работу очередной, уже седьмой по счету кинофестиваль "Зеркало". С одной стороны, 7 лет - огромный по современным меркам срок и можно говорить об уже сложившихся традициях, с другой - организаторы все еще продолжают нащупывать оптимальные формы.
Второй год подряд штаб-квартира фестиваля базируется в Плесе, а мероприятия такого грандиозного масштаба не могут не сказываться на бренном бытии маленького городка, который вынужден соответствовать уровню проводимых в нем мероприятий. И надо признать, что внешне все выглядит просто замечательно!
Все интернет-истерии по поводу уничтожения уникальной ауры этого места в угоду власть предержащих не стоит воспринимать слишком серьезно. На мой взгляд, есть только одна серьезная потеря - в лощине над Шохонкой вырубили деревья ради строительства очередной горнолыжной трассы. Склоны облысели, визуально приблизились, взгляду открылись неприглядные постройки. В этой стороне любоваться больше нечем, увы (((

Но хватит о грустном. Плес живет, развивается, принимает гостей со всего света и пока еще робко пытается сравнивать себя с Каннами ( как минимум, набережная у них одинаковой длины ) :-D
Сейчас там царит праздник кино. Прекрасные фотоотчеты о событиях первого дня фестиваля можно посмотреть здесь и здесь. Мне остается лишь дополнить их несколькими снимками и дать пару-тройку субъективных комментариев.



В недавно отремонтированном здании Присутственных мест Павел Лунгин и Марина Арсеньевна Тарковская открыли маленькую, но очень интересную фотовыставку Ларс-Олафа Лотвалла. Пара десятков снимков со съемочной площадки "Жертвоприношения", многие из которых широко известны.

Collapse )