Венка

Занюхивая одуванчиком,
Мы помянули нынче Венку.
И серые волосья венчиком,
Штанишки с дыркой на коленке,
И речь его полупонятную,
И пляски в нашей вечной луже...
Его куфайки клочья ватные
И плач, что никому не нужен.
Валился с одного фанфурика
В пространства сныти и крапивы,
А поутру катился дуриком
И клянчил на бутылку пива.
Так где ж следы его недолгого,
Почти бессмысленного века?
А просто был добрее доброго,
Чего ж не вспомнить человека.

Живопись Владимира Любарова

По лунной дороге

Ехали мы однажды к себе в деревню, и слушали по Маяку, как студенты театральных вузов, молодые актёры и радиоведущие читали "Мастера и Маргариту" - с разным уровнем понимания и произнесения текста. Но всё же - получая удовольствие.
Раздражал разве что волюнтаризм с ударениями и ощущение, что многие юные дарования видят этот текст впервые в жизни!
Однако же поздним вечером, вовращаясь в город, мы с Надей снова включили Маяк - и до дома заново переживали убийство Иуды...
С днём рождения, дорогой Михаил Афанасьевич! Сколько раз за жизнь я читал и перечитывал Ваши книги, сколько раз в душе спорил и восхищался Вами... За переплетённый порезанный вариант Вашего великого романа в журнале "Москва" я, помнится, отдал драгоценную книжку "Ночь нежна". И не жалею!
Глоток виски за Вашу память...
Вот, когда-то отдалённо навеяло:

Когда я по лунной дороге уйду,
Оставлю и боль, и любовь, и тревогу,
По лунной дороге, к незримому Богу
Искать себе место в беспечном саду,
По лунной, по млечной...
И лёгок мой шаг,
Пустынна душа, этим светом омыта,
По лунной дороге, вовеки открытой,
Легко, беспечально, уже не спеша,
Уже не дыша…
И мой голос затих.
Два пса мне навстречу дорогой остывшей,
И юный - погибший, и старый – поживший,
И белый, и рыжий.
Два счастья моих.
И раны затянутся в сердце моём,
Мы вместе на лунной дороге растаем –
Прерывистым эхом, заливистым лаем.
И всё.
Мы за краем.
За краем.
Втроем.

На фото: памятник Михаилу Булгакову в Москве, скульптор Георгий Франгулян.

Мокрое дело

Голова второй день разваливается на куски: приближаются грозы, лукавые метеорологи обещают сильные дожди... И мне вспоминаются разные «мокрые дела» — в прямом, совсем не криминальном смысле.
Командировка от своей молодежки в славный поселок — районный центр, и по газетным делам, и в гости к чудесному парню Грише, первому секретарю райкома комсомола.
Это был невысокий, но крепкий, ладный и улыбчивый человек. В районе его любили за простой нрав и готовность всем помогать.
Знаменит был Гриша и невероятным умением играть на бересте — воспроизводить трели соловьёв и других птиц, да так, что пернатые отзывались по всей округе! Но мог Гриша выводить и «серьёзную» музыку — от «Камаринского» до «Турецкого марша» Моцарта. И делал это так лихо, что прошёл со своей берестой все сцены по восходящей, вплоть до Кремлёвского Дворца съездов, и сам Леонид Ильич там аплодировал самородку из глубинки!
Гриша любил после третьей достать из красной коробочки красивую медаль лауреата и молча всем показать, а потом глубокомысленно добавить: «Вот!»
А как мы рыбачили на извилистых, заросших кувшинками местных речках, как варили на берегу уху… Под неё славно шел гришин самогон двойной очистки, настоянный то на калгановом корне, то на калине или бруснике — комсомольский вожак был большим умельцем по этому делу! Что его в конце концов и сгубило: спился наш Гриша на пороге перестройки и сгинул так, что даже следов его я потом не смог найти.
Однако пока не было у меня друга задушевнее, и стремился я к нему всем сердцем.
Но на этот раз дорога не заладилась. Параллельно земле летела мокрая гадость, тогда еще гравийная дорога раскисла, и водитель автобуса высадил всех местных, и меня тоже, за двенадцать километров до посёлка. Так что, когда я добрался до гришиного дома, был мокр насквозь и настолько промёрз, что зубы просто лязгали.
Гриша по-старушечьи запричитал, лапами своими замахал и понесся баньку топить. Она-то меня и спасла от тяжкой простуды, а то и от чего похуже. Спина гудела от дубовых веников с парой веток можжевельника, со лба каплями стекал пот, а на столе уже громоздились тарелки с соленьями-вареньями, и шкворчали на огромной сковороде знаменитые местные фирменные сочни — творение гришиной жены Даши, такой же небольшой, кругленькой и очень домашней. Не те это были сочни, печёные, к каким все привыкли, а жареные, из пресного теста, в половину тарелки величиной. И домашний творог в них был без сахара, зато с разнообразными лесными ягодами!
А посередине стола возвышалась царских еще времен клеймёная четверть. Сквозь зелёное стекло на её дне просвечивали разбухшие брусничины…
Опущу все подробности той замечательной и долгой трапезы. Замечу только, что прерывалась она и душевными разговорами, и гришиной гармошкой, и припасённой для меня гитарой. Под её немудреный аккомпанемент засвистал Гриша на своей бересте, да так славно, что слёзы на глаза навернулись!
Наутро хозяин сыграл побудку раненько и заявил, что хочет накормить меня копчёной щукой, а для этого надобно её, как минимум, поймать. На мои стенания он не отреагировал, упаковал меня в старую плащ-палатку, резиновые сапоги, запихал в свой бывалый «козлик», и мы отправились…
Спиннинги тогда были не чета нынешним, леска у меня все время путалась, но пару щурят, несмотря на непогоду, я все-таки выловил. А Гриша таскал вполне приличных щучек одну за другой.
Мы быстро промокли, но азарт рыбалки всё превозмог.
А как потом Гриша коптил этих щук! Как ставил на угли железную бочку, как колдовал над рыбинами одному ему известным способом, как вывешивал их на жёрдочках, как строгал ольховые чурочки… Это отдельная песня, доложу я вам!
Ели мы первую, пробную, прямо здесь, в саду, под нудной моросью, обжигаясь и охая от удовольствия. Вослед славно шли оставшийся с вечера самогон и шипучий домашний квас.
Потом, нагруженного рыбой и парой заветных бутылок, вёз меня Гриша до трассы и долго стоял под дождём, глядя вослед автобусу...

Куда же вы исчезли из моей жизни, странные люди — и комсомольский секретарь со своей берестой, и кузнец из Заволжья, между подковами и лемехами ковавший розы и мудрёных зверей, и священник, которого я знавал ещё как Лёшу-ювелира из Красного-на-Волге… Он приходил ко мне, нехристю, «поговорить о божественном», видно больше не с кем было… Куда вы ушли, не оставив следов, а только зарубки на моей памяти.

На фото - тот самый районный центр.

НОВОЕ

Порой снаряд ложится близко.
Мне много лет. Я в группе риска.
Однако ж это не война,
Не кровь и ярость рукопашной,
Не смертный чад над бывшей пашней,
Не перед мёртвыми вина.

Я помню дело у Амура,
Где штык был друг, а пуля - дура.
Мы дрались, как в последний раз.
И в этой маленькой войнушке
Не выжил бы ни злой, ни ушлый,
Ни тот, кто прятался за нас.

И всё ж, друзья мои, и всё же,
Все наши битвы подытожив,
Всю боль, живущую в стране,
Представим в этот День Победы
То, что прошли отцы и деды
На главной, страшной той войне.

Дом

НОВОЕ

Там где поле заброшено, борщевик и берёзки,
И асфальтное крошево вместо годных путей,
Ветер лупит в лицо, заполошный и резкий,
И, свиваясь в кольцо, бродит пыль без затей.

Там живут старики, там не трудится время.
Камыши у реки, как последний редут.
Я доеду туда, снова буду со всеми,
Ничего, что беда, прислониться дадут...

Ты дождись меня, дом, сотню лет одолевший,
Пусть дышу я с трудом, непонятный чужак.
Я вернусь в эту тишь, я лохмат, словно леший,
Ты поймёшь и простишь, а иначе никак.

СТИХИ, КОТОРЫЕ Я ЧИТАЛ 14 МАРТА В ЛЕФОРТОВСКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ КЛУБЕ

ЗАВОЛЖЬЕ

А в Заволжье реки как вожжи,
И грибы - хоть косой коси.
Хорошо там спится, тревожно.
Там Земля на своей оси
Поворачивается со скрипом,
Как старуха в пустой избе.
Там привольно живётся рыбам,
Снам, и птицам в печной трубе.
Где деревни пусты и серы,
Лес и небо - в одной горсти,
Я оставил когда-то сердце,
И с тех пор не могу найти.

ПОЛУСТАНОК

Женщина пела на полустанке,
Голос был хриплым, но вёл он точно.
Мятая, синяя после пьянки -
Было ей сладко, и было тошно.
Люди и нелюди пёрли мимо,
Злые и скользкие, словно мыло.
Бомжик, в тельнике наизнанку,
Дал ей китайской тушёнки банку.
Мы же, солдатики-первогодки,
Время сжигавшие в эшелоне,
Лили холодную злую водку
Прямо в подставленные ладони.
Где же мораль? Вот и нет морали.
Наш эшелон пересчитывал шпалы.
Мы под гитару всю ночь орали:
«Счастье моё, ты опять запоздало...»

Молитва

Ну сделай, Господи, для меня
Так, чтобы попросту были живы,
Среди вранья и среди огня,
Все - и любимые, и чужие.
И тот, кто пялится сквозь прицел,
И тот, кто молится о заблудших.
Прости, я лишнего захотел,
Когда земля забирает лучших,
Когда от ярости ножевой
Как будто иглы растут сквозь кожу,
Когда срывается ветра вой...
И всё же ты постарайся, Боже!
Не жду от жизни иных даров,
И не имею такого права.
Глаза открою - закат багров.
Глаза закрою - вода кровава.

ВЫГОРАЯ ДОТЛА

Как бы ни было холодно в нашей стране,
Мы согреем друг друга последним теплом.
Не бывает судьбы веселей и странней,
Чем бороться с добром и мириться со злом.
На излёте стрелы, на изломе веков,
В том краю, где пустой не бывает судьбы,
Мы теряем друзей и находим врагов,
И не прожитый день отдаём без борьбы.
Только петь, даже если дыхания нет,
Только жить - даже если свеча оплыла,
Не надеясь, что тихий останется след,
Выгорая дотла, выгорая дотла.

Мальчики

Пахнет ли кровью, воняет цветами,
Что с этой жизнью мы сделали сами?
Где наших мальчиков след?
Не оглянувшись, уходят из дома,
Время горит, как сухая солома,
Вот они, были и нет.
Только по небу следы слюдяные,
Тени от крыльев - и присно, и ныне,
Лучше б - во веки веков!
Чтобы хоть изредка смутные вести...
Если бывает душа не на месте,
Век доживать нелегко.
Вдохом и выдохом, шагом и взглядом
Кажется - вот они, мальчики, рядом,
Что же так сердцу невмочь?
Выкриком птицы, и ветром упрямым,
Шелестом листьев - негромкое : «Мама...»
И отлетевшее прочь.

***
Мы уже почти неразличимы -
Мальчики поры послевоенной.
Нам всего досталось не по чину,
Не пора ли уходить со сцены?
Всё ещё шагаем понемногу -
Ладим слово к слову, копим страсти.
И свою дорогу, слава Богу,
Почитаем прошлым лишь отчасти.
Но в душе меж двух эпох зависли
Мальчики военного замеса...
Отчего же часто взгляд завистлив
Тех, кого несёт на наше место?
Нахлебались - сами и со всеми,
Жили так, что разрывались вены.
И плевать, что истекает время
Пацанов поры послевоенной.

Здесь будет лес...

Деревья вырвут корни из остылой,
Не дышащей земли. И первый шаг,
Из города, забывшего, как было,
И шаг второй, тяжёлый, не спеша,
От нашего жилья, и от железа,
От визга пил, от веток на земле,
Уйдут они по улице облезлой
И растворятся в предрассветной мгле.
На город поглядят вполоборота,
И развернувшись, будто на оси,
Увидят вместо леса пни, болота
И борщевик, и злую дрожь осин.
Оставят позади дорогу, поле,
И, вырастая до живых небес,
Деревья выйдут в это место боли
И скажут: «Мы пришли. Здесь будет лес!»

* * *
Поэты умирают раньше смерти.
Вы им не верьте, если их завертит
Холодный ветер времени и сна,
И по себе не мерьте эти сроки,
Где между строк даёт свои уроки
Погасшая, сгоревшая весна.
И не спасают ни любовь, ни водка,
И глотка высыхает, как у волка,
Которому не снится плоти вкус.
Он порченый, его судьба - неволя,
Там только проза, нет стихов и боли,
И ночь трудна, и день всё чаще пуст.
Поэты погибают раньше века.
Но всё же ловят сладкий дым побега
Туда, где время новое течёт,
Где божий мир давно идёт по краю,
Где, догорая, мы не умираем,
Поскольку не насытились ещё.
Между городом и садом
Когда меня накрыло не по-детски,
И было не укрыться, и не деться
От этой убивающей тоски,
Всё развивалось, как в театре действо,
Как боль недавно сломанной руки.
Моя страна смеялась и стонала,
И мыла руки, и своих пинала -
Потом, когда сдала их и спасла,
Сушила вёсла, и рожала мало,
И жгла траву у нашего села.
Мы жили между городом и садом,
Леса и реки обнимая взглядом,
А я лечился древом и строкой.
Всё думал: может быть добром и ладом
У нас всё выйдет, милая, с тобой.
Гроза играет страшной погремушкой,
Наш дом качает, словно кто-то ушлый
Трясёт его завистливой рукой.
Когда у края снова раню душу,
Меня спасёшь ты, и никто другой.

* * *
Там, где падает солнце расплавленной мордой в грязь,
Там, где ветры вихрасты, а тучи тучны, и Бог
Позволяет дышать, в этом воздухе растворясь,
Не узнавая созданный им лубок.
Там из грязи встают те, кто втоптан был и забыт,
С переломанными костями, с обугленной злой душой,
Где вы были, кричат, где вы прятались в блуд и быт,
И кому вы молились - тому, кто от нас ушёл?
Искалечены лица их, рёбра сквозь грязь торчат,
И в надорванных глотках отращивают грозу.
Приходите, кричат, приводите своих волчат,
Пусть попробуют каменной плоти они на зуб!
Сколько в ласковом воске провалы глазниц не прячь,
Сколько в уши не лей благотворный елей и вой,
Всё равно ты палач, это братья твои, палач,
Это плач твой, палач, и они придут за тобой.

* * *
Ты поживи ещё долго, моя собака,
Я выгребаю к тебе из ночного мрака,
Из этой жизни, ставшей глухой и плоской...
Ты не грусти, прошу тебя, моя пёска,
Моя ласка, моя бесхвостая человечка,
Ты безгласна, но я слышу твои речи,
Твои плачи, твою за меня тревогу,
Дни собачьи, в которых любви так много...

***
Во сне идут ко мне мои собаки,
Мои коты во сне идут ко мне.
И не бывает между ними драки,
Они едины в этом светлом сне.
Я, как на дне, сквозь воду вижу знаки -
Созвездье Пса и Млечный путь Кота,
Я их следы рисую на бумаге,
И медленно уходит пустота.
Всё это невозможно потерять -
Кошачий плебс, и с ним собачья знать,
Лишённые зазнайства и гордыни.
Одна любовь их возвращает в сон -
Туда, где даже дышим в унисон
Чудесным летним запахом полыни.

ПО ОБЛАКАМ ПЕРНАТЫМ...

Наверно, там, где все мы будем вечно,
Мои собаки и мои коты
Замолвят за меня своё словечко
Без пафоса и бренной суеты.
Поскольку будет времени навалом,
Покуда перечтут мои грехи,
Мы пролистаем нашу жизнь с начала,
Освободив от всякой шелухи.
Пусть ангелы считают каждый атом -
Мы в небе растворимся без следа,
И побежим по облакам пернатым,
Не подождав решения суда.

ДОМ И ЛЮБОВЬ

У нашей собаки есть ошейник со стразами
И поводок-рулетка.
У нашей собаки есть личная миска,
Плащик для дождя и тулупчик для холодов,
И даже нелюбимый,
Но полезный меховой кипишон.
Есть у неё и тёплая постель с ярким пледом,
Которую мы называем корытом.
Но самое главное -
У нашей собаки есть дом и любовь.
Потому что никакой ошейник,
Даже со стразами,
Не заменит собаке дом и любовь,
И возможность залезть под одеяло
К тёплой маме.
- Если бы вы меня не нашли,
Я бы так и умерла несчастной! -
Часто говорит наша собака.
Она уже сильно не молодая,
И ангел, забирающий собак в другой мир,
Порой шаркает крылом по нашим окнам,
Проверяет - не пора ли...
А мы, обнимая, держим нашу собаку
Изо всех сил.
Но когда она всё-таки уйдёт,
Мы, горюя, будем знать,
Что её душа
(И не рассказывайте нам, что у собак нет души)
Останется вовеки счастливой.
Эти стихи (а это стихи!)
Продиктовала мне наша собака,
И слёзы текли из её огромных глаз
По невозможно выразительному лицу.

Полуночное

Смешные рыцари застоя
Любили женщин и застолья,
И фронду пафосных гитар.
А джинсы - паруса свободы
Нас выделяли из народа
И заменяли божий дар.
Когда ж всё рухнуло, ребята,
И брат опять попёр на брата,
И сдулся этот страшный век,
Мы потерялись в мире зыбком:
Те, кто давал нам «указивки»,
Толкаясь, вылезли наверх.
Мы стали граждане фронтира,
Но в девяностых нам фартило -
Не сгинули, хотя могли.
Нас годы рвали, словно суки,
Не дали помереть со скуки,
Не разменяли на рубли.
...Теперь ворчим по-стариковски,
Когда ночами ноют кости,
И прошлый век шумит в груди.
И говорим себе под утро,
Что это, в общем, было круто,
Но детям - Бог не приведи.

Вода в стакане

На закате сгорит облаков череда,
Задрожит от испуга в стакане вода -
Всё почувствует мудрая влага.
Для того ли немыслимый разум ей дан,
Чтобы страхом и трепетом полнить стакан,
В час, когда не поможет отвага.
И она, как антенна, всё ищет волну,
И проходит сквозь стену, и рыщет по дну,
Там, где стонет подводная лодка,
Где людей обращают в моллюсков и рыб,
А они и любить, и скитаться могли б,
Только жизнь оказалась короткой.
Что за странность - томиться в тюрьме из стекла,
Но услышать, как чья-то душа истекла
Из пробитого сильного тела,
Видеть красный ручей, пробежавший к реке,
И завидовать капле на мёртвой руке,
Потому что с небес прилетела.

* * *
Предутренние заплывы
В случайный и лёгкий сон...
Каким же я был счастливым -
Насмешлив, силён, влюблён.
Каким же я был беспечным,
Ни боли не ждал, ни бед,
И путь мой казался вечным
Среди бесконечных лет.
Казалось - на век, не меньше
Досталось любви земной.
Чудеснейшая из женщин...
Она и сейчас со мной.

Осеннее

В том мире, что тебе как прежде дорог,
Мерцают головешки павших дней.
И твой любимый, но пропащий город
За ними не становится видней.
Но ты идёшь по осени сомлевшей,
Молчит её остывшая душа,
А за тобою тень, как личный леший,
Торопится, почти что не дыша.
Спеши, покуда догорают звёзды,
Туда, где никогда не будешь прав.
И пёс родной, хватая пастью воздух,
Залает, не приняв и не узнав.

* * *
Это осень, господа!
Это ветер с Ленинграда
Гонит облачное стадо
К нам, в слепое никуда.
Говорит мой пёс: «Беда,
Стынут лапы, мокнут ухи!»
По двору летят старухи,
Исчезают навсегда.
Вот такая ерунда -
Бесполезно здесь кусаться...
Настигает ленинградца
Ленинградская вода.

АНГЕЛЫ ЗИМОЙ

Наутро ангелы проснулись на ветвях.
Они смеются, чистят пёрышки, щебечут...
Их тихий мир привычен, взвешен, вечен,
Но беззащитен на лихих ветрах.
А если рухнут спелые снега,
И отстегают ледяные вихри -
Покажется, что небеса притихли
От этой поступи холодного врага.
Мы ж, люди, ладим свой короткий век,
И каждый раз встречаем потрясённо
Застывший зимний день,
слепой, глухой и сонный,
В котором потерялся человек.
А что же ангелы - давно упали в сон,
Перезимуют в дуплах и застрехах.
Неведомы им наши взрывы страха,
Посапывают с вьюгой в унисон.
Весной проснутся, вспыхнут над землёй,
И встретят всех, не выживших зимой.

* * *
Земная красота невыносима.
Пока моя берёза не одета,
Я понемногу выдыхаю зиму,
Легко вдыхая будущее лето.
Куда б меня ни гнало, ни носило,
Везде искал не золота, а света.
Порой ломался, выживал насилу,
Искал вопросы - находил ответы.
Что слёзы городского человека,
Когда шагнёт он в мир другой, белёсый,
Но всё же обернётся, уходя -
Его удержат хлебный запах ветра,
Земная красота, моя берёза,
И дом в объятьях лёгкого дождя.

* * *
Там, где мы играли с пустотой,
Берег был заросший и простой.
По воде бежала водомерка,
Проплывали рыбы в черноте,
Карта неба плавилась и меркла,
Звёзды загорались, но не те.
Это был не наш, но славный мир,
В детстве весь зачитанный до дыр,
Мы о нём мечтали, забывая.
Мальчик, сквозь кусты сбегу к реке,
И, лягушек разогнав у края,
Поплыву, и скроюсь вдалеке.
А на берегу смешная тень
Будет плакать, провожая день,
Зная: отражение остыло.
Небо громыхнёт издалека...
А вода - она давно забыла
Слёзы на глазах у старика.

Крылатый мир

Поэт и птицы
Трудно дело птицелова
Эдуард Багрицкий
1.
Удивительный поэт
Жил в согласье с мирозданьем,
И стихи без опозданья
Выпускал как пташек в свет.
Но пернатые стихи
О таком высоком пели,
Что глухие свирепели
И готовили силки.
И они ловили птах,
Чтобы жили птицы в клетках,
Чтобы песни были редки,
Как брожение в умах.
Грустно крылья опустив,
Воду выпив из корытца,
Забывали эти птицы
Свой божественный мотив.
Наступала тишина,
И привычно, как мычанье,
Было общее отчаянье
Без поэзии и сна.
Но наутро — как тут быть? —
Вновь обрушивались песни,
И хоть лопни ты, хоть тресни,
Было всех не изловить.
Потому что жил поэт
С мирозданием в согласье,
И стихи свои, к несчастью,
Выпускал как пташек в свет.
И поэтому стихов,
И пернатых, и безбожных,
И не очень осторожных
Было больше, чем силков.
2.
Мы трезвостью ума хранимы,
И горьким папиросным дымом
Омыты наши вечера.
Верны дыхание и слово,
И трезвый разум птицелова
Смиряет бешенство пера.
Так будет ныне и вовеки,
И слезы не омоют веки,
И не швырнет на землю боль.
Полустихи и полуправда,
И это наше полуправо
На давнюю полулюбовь.
Но все же как нам снится часто
Один глоток шального счастья,
И эта вещая пора,
Когда безумны станем снова,
И жаркий трепет птицелова
Коснется нашего пера.

***
А птицы забыли взять пеленг на юг,
Хрипели, хотели любви и признания,
Над ними всходили снега мироздания,
Казалось, что в глотках ледышки поют.
Под ними – деревья, деревни, и тут,
В тоске, в глубине, где не верится в бредни,
Где тонущий след по тропинке последней,
Неспящие дети за песней бегут.
И взглядом пытаются выследить птиц,
Так счастливо стынущих в небе предзимнем:
«Куда мы летим, для кого же мы гибнем...»
И только мазки запрокинутых лиц.
Завьюжит. И мир, возмутительно чист,
Не будет запятнан ни шагом, ни криком,
И слабо мелькнёт над простором великим
Шальное перо или гаснущий лист.

***
Если был я никем,
Если буду никак,
Если бросит клыкастая стая,
Я уйду насовсем,
Как разжатый кулак,
На зюйд-вест навсегда улетая.
А за мной десять птиц,
Не замыслив беды,
Золотыми крылами замашут.
И не будет границ,
Ни земли, ни воды,
Только братство пернатое наше.
И страна не видна,
И струна не поёт,
Все, что было – запутано снами.
Если завтра война,
Если завтра в поход...
Вы простите, но это не с нами.

* * *
Только зазевайся - птицы налетят,
Злые нападут, клювами забьют.
Как уйдешь из дома - зонтик захвати,
Из железа сшит, кованы края.
Будут птицы биться - клювы отобьют,
Будут горько плакать, сядут на забор.
А забор, плетенный ивовым прутом,
Корешок пустил, листья раскидал.
Под забор, под иву, спрятался ручей,
Рыба в нем живёт, птицу сторожит.
Выйду на крылечко, молча посмотрю,
Как сумеет рыба птицу одолеть...

***
И кто бы знал, куда иду,
Когда тревожит ветер с юга,
И небо злое, как дерюга,
Забытая в моём саду.
Наш дом сегодня - сирота,
Он дремлет и почти не дышит,
И видит сны под старой крышей,
А в них - простор и пустота.
Меня там нет. Собачий след
Засыпан временем и снегом.
Я - в городе, сыром и пегом,
Где первый нем, а третий слеп.
Второму - мне - не по себе.
Зима растает, и не жалко...
А по весне вернутся галки
И будут жить в печной трубе.

***
На снег спустились первые грачи,
Берёза за окном в тумане тонет.
Веселый чёрт в печной трубе кричит –
Весну в отдельно взятом регионе
Приветствуя, он пляшет и гудит.
Тепло ещё накличет непременно.
А роща рвёт тельняшку на груди,
Хотя ещё в сугробах по колено.
Я выхожу на волглое крыльцо,
И птичий грай звучит весенним зонгом.
Туман ладошкой гладит мне лицо,
И алый свет встает над горизонтом.

***
Скажу воробьиное слово
И выйду в пространство окна,
Туда, где ни чести, ни славы,
А только свобода одна,
Туда, где вранья ни на йоту,
Где можно забыть о былом,
Где главная в жизни забота -
Размахивать слабым крылом!

***
С одра долгоиграющей болезни
Вставать придётся тотчас, хоть облезни,
Поскольку то восход, а то рассвет,
И птицы в окна клювами колотят,
Оголодали в крике и полёте,
Им зрелищ до фига, а хлеба нет.
Несу я корки прямо на ладони.
В груди стучат затравленные кони,
Которые не знали никогда
Узды, кнута, а только страсть и ярость,
Им не указ моя смешная старость,
Им срок и время - вовсе ерунда!
Что птицам наша суета земная,
Клюют, и благодарности не знают,
И только колченогий воробей,
Схватив отдельно брошенную крошку,
Мне подмигнул, но отскочил сторожко
И усмехнулся криво: "Не робей!"
Летели птицы, звали за собой...
Но воробей - он местный, здешний, свой.

Синица

Меня спасали кошки, птицы,
Собаки, лошади и лисы...
Мне разве снится, что синица
Меня искала по столице,
Когда, отчаяньем гонимый,
Я бился в каменные пасти -
Как бы случайно, как бы мимо,
Стараясь на глаза попасться,
Перечеркнула слабым телом
Всех вертикалей злую силу...
И эта тяжесть отлетела,
И эта горечь отпустила.
Её «зинь-зинь» мне стало знаком
Что гибель проскочила мимо.
А я ... я спас одну собаку...
Но это несоизмеримо.

Моя родня лежит во рву...

Моя родня лежит во рву
Под городом Лубны.
Бывает, я во сне реву -
Последыш той войны.

Там по ночам горит земля,
Не забывая зла.
Моя еврейская семья
Бурьяном проросла.

Под ними горя три версты,
Над ними свет ничей...
И не приносят им цветы
Потомки палачей.

По облакам пернатым. Стихи - 2019

ПРЕДНОВОГОДНЕЕ

На пороге большого свинства,
В новогоднем чудном хмелю,
Я единственное единство
Уважаю, ценю, люблю -
Не с начальственными задами,
Не с нахрапистою мошной,
А с друзьями, ну, то есть, с вами,
И с любимой, всего одной.
Не отчаивайтесь, ребята,
Круче хлеба нам нужен смех...
А ещё обнимаю брата,
Сына, внуков, ближайших всех!
Нас, по сути, не так уж мало,
И хочу, всей муйне назло,
Чтобы реже душа хворала,
Да и тело не подвело.
Так что, выпив не ради пьянства,
Посрединке большой страны,
Обнимаю я всё пространство,
Где мы с вами заключены.

ЗАВОЛЖЬЕ

А в Заволжье реки как вожжи,
И грибы - хоть косой коси.
Хорошо там спится, тревожно.
Там Земля на своей оси
Поворачивается со скрипом,
Как старуха в пустой избе.
Там привольно живётся рыбам,
Снам, и птицам в печной трубе.
Где деревни пусты и серы,
Лес и небо - в одной горсти,
Я оставил когда-то сердце,
И с тех пор не могу найти.

ПОЛУСТАНОК

Женщина пела на полустанке,
Голос был хриплым, но вёл он точно.
Мятая, синяя после пьянки -
Было ей сладко, и было тошно.
Люди и нелюди пёрли мимо,
Злые и скользкие, словно мыло.
Бомжик, в тельнике наизнанку,
Дал ей китайской тушёнки банку.
Мы же, солдатики-первогодки,
Время сжигавшие в эшелоне,
Лили холодную злую водку
Прямо в подставленные ладони.
Где же мораль? Вот и нет морали.
Наш эшелон пересчитывал шпалы.
Мы под гитару всю ночь орали:
«Счастье моё, ты опять запоздало...»

МОРЖОВОЕ

Мой сын плывёт среди суровых льдин,
Совсем один, он фыркает моржово.
Он не похож на лоха и мажора,
Предмет любви русалок и ундин.
На побережье схожий с волком пёс
Ему провоет песню ожиданья.
Мой сын тревожит воду сильной дланью,
И паром пышет побелевший нос.
Он выйдет из воды, как из беды,
Оставив за спиной тугие льды,
Ни в чём не признающий середины.
И пёс привычно бросится на грудь,
Спешит он льдинки горькие слизнуть -
Смешные слёзы брошенной ундины.

СТАРЫЙ ДОМ

С возрастом я всё больше похожу
На старый аварийный дом,
Из которого съехали жильцы.
Не в один день, конечно,
А всё же довольно быстро.
Засобирались,
Пряча глаза от соседей по коммуналке.
Словно оправдываясь, вспомнили о текущей крыше
И сломанном сортире.
Выпили на посошок.
Вывезли свои шкафы, кровати, торшеры,
Забрали весёлого глупого пса,
Увели детей, прихватили стариков...
И остался дом пустым и гулким,
Словно из него вынули душу.
Только жалобно подвывает у заколоченной двери
Забытый старый кот,
Да валяются по углам стопки бесполезных,
Когда-то любимых книг.
Сломанный ламповый телевизор
Иногда вдруг начинает подмигивать
Неуверенными всполохами,
И на его экране появляются бледные тени
Из позапрошлой жизни...
Раньше они назывались привидениями.
Только и остаётся ждать,
Когда придут равнодушные работяги
И сломают отжившее свой век жилище.

ГОРОД

Остались там душа и слово...
Судьбу проживший чёрт-те где,
Что сделал я ему такого?
Что сделал, город, я тебе?

Давно исторгнутый из чрева
Чухонских каменных болот,
Всю жизнь в себе несу отраву
Его дождей и невских вод.

Привыкший выживать в разлуке,
Доматываю долгий век,
И в этом гаме и разломе
Как Вий, не поднимаю век.

Но - звонкий клавесин ограды,
И Летний сад, и зимний джаз,
И это право Ленинграда
Меня вдохнуть в последний раз.

ПО ОБЛАКАМ ПЕРНАТЫМ...

Наверно, там, где все мы будем вечно,
Мои собаки и мои коты
Замолвят за меня своё словечко
Без пафоса и бренной суеты.

Поскольку будет времени навалом,
Покуда перечтут мои грехи,
Мы пролистаем нашу жизнь с начала,
Освободив от всякой шелухи.

Пусть ангелы считают каждый атом -
Мы в небе растворимся без следа,
И побежим по облакам пернатым,
Не подождав решения суда.

ДОМ И ЛЮБОВЬ

У нашей собаки есть ошейник со стразами
И поводок-рулетка.
У нашей собаки есть личная миска,
Плащик для дождя и тулупчик для холодов,
И даже нелюбимый,
Но полезный меховой кипишон.
Есть у неё и тёплая постель с ярким пледом,
Которую мы называем корытом.

Но самое главное -
У нашей собаки есть дом и любовь.
Потому что никакой ошейник,
Даже со стразами,
Не заменит собаке дом и любовь,
И возможность залезть под одеяло
К тёплой маме.
- Если бы вы меня не нашли,
Я бы так и умерла несчастной! -
Часто говорит наша собака.

Она уже сильно не молодая,
И ангел, забирающий собак в другой мир,
Порой шаркает крылом по нашим окнам,
Проверяет - не пора ли...
А мы, обнимая, держим нашу собаку
Изо всех сил.
Но когда она всё-таки уйдёт,
Мы, горюя, будем знать,
Что её душа
(И не рассказывайте нам, что у собак нет души)
Останется вовеки счастливой.

Эти стихи (а это стихи!)
Продиктовала мне наша собака,
И слёзы текли из её огромных глаз
По невозможно выразительному лицу.

* * *

Солнце бедных просыпается раньше всех,
Чай пьёт наскоро, в сумку кладёт бутерброды,
И ещё до рассвета выходит с рабочим народом
В дым дешёвого курева, ругань и смех.

Ну, а солнце богатых - оно никуда не спешит,
Разве что посветить на бездушной ночной вечеринке.
Или в клубе, где солнце бедных бьётся на ринге,
Растворяя в крови неподсудный остаток души.

Ночь бездумна, безумна, лицо после драки горит,
Солнце бедных смывает пылищу, хватает спецовку,
И - опять на работу, шагнёт широко и неловко.
Держит небо, и с грешной Землёй говорит.

ПРОГУЛКА ПО ВОЗДУХУ

Я вышагивал к тебе, дорогая, почти что по воздуху,
мелкий дождь обнимал меня, гладил, словно мама,
пахло яблоками, лёгким вином и бензиновыми повозками,
шелестел старый тополь, как под пером бумага.

Как дойду, сразу закрою твой рот поцелуями,
распущу твои волосы, растворяясь в них и мельчая.
И они потекут между пальцами легчайшими струями...
Оттолкнёшь, отстранишься, и предложишь китайского чая.

И мы снова почувствуем себя глупыми подростками,
из тех времён, когда скидывались на портвейн по рублю.
И я буду, завывая, читать тебе некого Бродского,
которого, кстати, не очень-то и люблю.

ИЗ РИМСКОГО ЦИКЛА

Я оскорблял собою Ватикан.
Донельзя озверевшая толпа,
С которой вместе брёл и вытекал,
Меня толкала, грызла и толкла.

Под ноги мне швыряло Колизей
И стражу на закованных конях.
Слюна зверей, и пот, и кровь людей -
Всё плавилось на этих злых камнях.

Смотрел я трезвым взглядом иудея
Туда, где предка моего, злодея,
Зелота, пленника вели дорогой лжи,
Туда, где пасти медные трубили,
Где бился он, покуда те, другие
Безропотно ложились под ножи.

Осеннее

В том мире, что тебе как прежде дорог,
Мерцают головешки павших дней.
И твой любимый, но пропащий город
За ними не становится видней.

Но ты идёшь по осени сомлевшей,
Молчит её остывшая душа,
А за тобою тень, как личный леший,
Торопится, почти что не дыша.

Спеши, покуда догорают звёзды,
Туда, где никогда не будешь прав.
И пёс родной, хватая пастью воздух,
Залает, не приняв и не узнав.

* * *

Это осень, господа!
Это ветер с Ленинграда
Гонит облачное стадо
К нам, в слепое никуда.

Говорит мой пёс: «Беда,
Стынут лапы, мокнут ухи!»
По двору летят старухи,
Исчезают навсегда.

Вот такая ерунда -
Бесполезно здесь кусаться...
Настигает ленинградца
Ленинградская вода.

АНГЕЛЫ ЗИМОЙ

Наутро ангелы проснулись на ветвях.
Они смеются, чистят пёрышки, щебечут...
Их тихий мир привычен, взвешен, вечен,
Но беззащитен на лихих ветрах.

А если рухнут спелые снега,
И отстегают ледяные вихри -
Покажется, что небеса притихли
От этой поступи холодного врага.

Мы ж, люди, ладим свой короткий век,
И каждый раз встречаем потрясённо
Застывший зимний день,
слепой, глухой и сонный,
В котором потерялся человек.

А что же ангелы - давно упали в сон,
Перезимуют в дуплах и застрехах.
Неведомы им наши взрывы страха,
Посапывают с вьюгой в унисон.

Весной проснутся, вспыхнут над землёй,
И встретят всех, не выживших зимой.

* * *

Земная красота невыносима.
Пока моя берёза не одета,
Я понемногу выдыхаю зиму,
Легко вдыхая будущее лето.

Куда б меня ни гнало, ни носило,
Везде искал не золота, а света.
Порой ломался, выживал насилу,
Искал вопросы - находил ответы.

Что слёзы городского человека,
Когда шагнёт он в мир другой, белёсый,
Но всё же обернётся, уходя -
Его удержат хлебный запах ветра,
Земная красота, моя берёза,
И дом в объятьях лёгкого дождя.

ВЫГОРАЯ ДОТЛА

Как бы ни было холодно в нашей стране,
Мы согреем друг друга последним теплом.
Не бывает судьбы веселей и странней,
Чем бороться с добром и мириться со злом.

На излёте стрелы, на изломе веков,
В том краю, где пустой не бывает судьбы,
Мы теряем друзей и находим врагов,
И не прожитый день отдаём без борьбы.

Только петь, даже если дыхания нет,
Только жить - даже если свеча оплыла,
Не надеясь, что тихий останется след,
Выгорая дотла, выгорая дотла.

* * *

Скупые времена достались простофилям,
А я беру собаку и ухожу во тьму,
И жёлтая луна, как одноглазый филин
Бессмысленно летит по следу моему.

А моросящий дождь нам добавляет мрака,
И всё же страха нет, хотя фонарь погас.
В любые времена, когда с тобой собака,
Легко дойти туда, где ждут и любят нас.

* * *

Там, где мы играли с пустотой,
Берег был заросший и простой.
По воде бежала водомерка,
Проплывали рыбы в черноте,
Карта неба плавилась и меркла,
Звёзды загорались, но не те.

Это был не наш, но славный мир,
В детстве весь зачитанный до дыр,
Мы о нём мечтали, забывая.
Мальчик, сквозь кусты сбегу к реке,
И, лягушек разогнав у края,
Поплыву, и скроюсь вдалеке.

А на берегу смешная тень
Будет плакать, провожая день,
Зная: отражение остыло.
Небо громыхнёт издалека...
А вода - она давно забыла
Слёзы на глазах у старика.

Не ради пьянства

На пороге большого свинства,
В новогоднем чудном хмелю,
Я единственное единство
Уважаю, ценю, люблю -
Не с высокими головами,
Не с нахрапистою мошной,
А с друзьями, ну, то есть, с вами,
И с любимой, всего одной.
Не отчаивайтесь, ребята,
Круче хлеба нам нужен смех...
А ещё обнимаю брата,
Сына, внуков, ближайших всех!
Нас, по сути, не так уж мало,
И хочу, всей муйне назло,
Чтобы реже душа хворала,
Да и тело не подвело.
Так что, выпив не ради пьянства,
Посрединке большой страны,
Обнимаю я всё пространство,
Где мы с вами заключены.