Ян Бруштейн (yanb) wrote,
Ян Бруштейн
yanb

Водяное перемирие

1249848827

НА НЕРЛИ

1.
На покрытой заплатами старой байдарке,
Мимо сосен, создавших готический строй,
Мы текли сквозь туман, ненасытный и жаркий,
Там, где заняты рыбы вечерней игрой.

В среднерусской воде растворялись посменно
Все мои города, все мои времена,
Их вмещала, не требуя тяжкую цену,
Невеликая речка без меры и дна.

...Пусть ломало меня и по миру таскало,
Но давно измельчали мои корабли,
Только вижу: опять отразилась Тоскана
В золотой предзакатной неспешной Нерли.

Погружу во Флоренцию руки по локоть...
Промелькнула над крышами стайка плотвы...
Мой попутчик наладился якать и окать,
И ругать испугавшие рыбу плоты.

Рыба шла на крючок неизбежно и сонно,
И дрожащая леска звенела струной,
И скользила байдарка, уже невесома,
Между небом и городом, вместе со мной.

2.
Между севером и югом зеркало воды,
Вот такая расписная местная весна!
Я опять смотрю с испугом на свои следы,
Там, где воду распинают шрамы от весла.

Я вдыхаю воздух древний посреди Нерли,
Небо как мишень пробито птицами, и вот
Мимо нежилой деревни, брошенной земли
Плоскодонное корыто медленно плывёт.

А внизу вздыхают рыбы, просятся в котёл,
Но на ловлю мы забили в этот странный час...
Всё равно, кто убыл-прибыл и чего хотел -
Мы проплыли, и забыли эти воды нас.


ДРУГАЯ ВОДА

Кривые дорожки на горькой воде
Уводят незнамо куда.
И быть бы беде, но неведомо где
Бывает другая вода.
Ни страхом, ни ложью не пахнет она,
Я лучше не видывал вод.
И нет у неё ни причала, ни дна,
Где прошлый покоится флот.
Поскольку исчезли ловцы и крюки,
Здесь рыбы водиться могли б,
Но в бездне морской или в водах реки
Вовек не найдете вы рыб.
А ветер томится своей суетой
И гаснет, о камни шурша.
И только молчит над остывшей водой
Неспящая ваша душа.


ИЗ КИНЕШМЫ В ЮРЬЕВЕЦ

Что рассказать про этот день,
Про Волгу, скованную ветром,
И про обледеневший борт
Рассерженного «Метеора»?
Нас было мало там, внутри,
В железном ящике,
Спешившем
К причальной стенке.
Пили пиво,
Холодное, как все вокруг,
Лениво спорили, и эхом
В нас отдавалась дрожь мотора.
И знали, что чудес не будет,
Осенних маленьких чудес.
Они остались там, за бортом,
Где Волга, скованная ветром,
Держала на своей ладони
Обледеневший «Метеор»,
Где в глубине дрожали рыбы,
И масляные пятна нефти
Под ветром жили неподвижно,
Не замечая цепких волн.
Но мы-то были там, внутри…

И только
Шальная женщина-матрос
В своей промасленной тужурке
На волю вырвалась,
И молча
Мы поглядели на нее.
И пили пиво. И чего-то
Все время ждали. Наконец,
Рванув холодное железо,
Она вошла. И протянула
Свои тяжелые ладони,
Обветренные дочерна.
«Глядите, снег!» - она сказала,
И шарик с острыми краями
Подбросила, и уронила,
И наступила на него.
И лишь один хмельной попутчик
К ней подошел, обнял за плечи,
И, наклонившись слишком близко,
Ей долго что-то говорил.
Она смеялась, и краснела,
И вздрагивала в такт мотору.

И больше никаких событий
В то утро не произошло.


РАКОВИНА

Старый старый интеллигент
В раковине своих потерь
Намозоливший язык преподаванием уходящих наук
Любящий музыку Рахманинова и свою безжалостную страну
Укрытый хитином морщин и водорослями седой бороды

А там внутри
Нежность и беззащитность
И выращенная за всю жизнь мерцающая драгоценность
Как он боится что его раскроют
Как он боится что его не найдут

Кто скажет
Что происходит с жемчужиной
Когда моллюск умирает


МИФ О КРАСНЫХ ДЕРЕВЬЯХ

К реке шагали красные деревья,
К воде спешили красные деревья,
По шагу в год – но все же шли деревья,
Надеясь, что когда-то добредут.
А впереди лубочная деревня,
Красивая и прочная деревня,
Волшебная и хлебная деревня
Ждала, когда поближе подойдут.

Точила топоры она и пилы,
Железами по воздуху лупила,
И удалую пробовала силу,
Которая всегда одержит верх.
Деревья же не ведали испуга,
И, землю бороздя подобно плугу,
Поддерживая бережно друг друга,
Брели они к воде за веком век.

К реке спустились красные деревья,
К воде припали красные деревья…
Навстречу вышла целая деревня
И предъявила древние права:
На то они на свете – дровосеки,
Зимой хотят тепла и скот, и семьи,
И вот срубили красные деревья
На красные прекрасные дрова.

Кораблики из них строгали дети,
И, у огня играя, грелись дети,
И в том, что нет чудес на белом свете,
Не видели особенной беды.
А корабли куда-то плыли сами,
Бумажными мотая парусами,
И вздрагивали красными бортами,
Достигнувшие все-таки воды.


ПОСЛЕДНИЙ ПИРАТ

Петру Баренбойму
Дом, как парус, под ветром гудит, только нет нам пути по волнам,
Пусть корсаром глядит мой сосед, на балконе дымя папиросой.
Не сорваться с насиженных мест, не отправиться в плаванье нам,
И в последний кровавый набег не вести одичавших матросов.

На приколе наш дом, наш фрегат, и крепки, тяжелы якоря.
Золотая серьга и зазубренный нож в дальнем ящике скрыты.
Но глаза наших женщин в ночи как глаза полонянок горят,
Полонянок прекрасных, в далеком набеге добытых.

Наши женщины, чем завоевывать вас, если робок наш век,
Если дождь по утрам бесполезно ломает звенящие стрелы?
…Дом как парус под ветром гудит, не смыкая встревоженных век,
Но крепки якоря, и отвыкло от волн его тяжкое тело.


СЕСТРОРЕЦКОЕ

Марине Шапиро

В забубенном Сестрорецке, возле озера Разлив,
Я свое пробегал детство, солнцем шкурку прокалив.
Там, где Ржавая Канава, там, где Лягушачий Вал,
Я уже почти что плавал, далеко не заплывал.
Эта финская водица да балтийский ветерок…
Угораздило родиться, где промок я и продрог,
Где коленки драл до мяса – эту боль запомнить мне б -
Где ядреным хлебным квасом запивал соленый хлеб,
Где меня жидом пархатым обзывала шелупня,
Где лупил я их, ребята, а потом они – меня.
Только мама знала это и ждала, пока засну…
Я на улицу с рассветом шел, как будто на войну.
Чайки громкие летали, я бежал, что было сил,
Со стены товарищ Сталин подозрительно косил...

Сам себя бедой пугая, сбросил маечку в траву,
Приняла вода тугая, и я понял, что плыву!
Непомерная удача, я плыву, а значит – жив…
Называлось это – дача, детство, озеро Разлив.


ЛИНОФРИНА

Глубоководная рыба имела пасть до хвоста,
Фонарик на удочке, им приманивала шпану.
Звали её Линофриной, она знала места,
Где найти любительницу гламура, и не одну.
Эти красотки с нежным филеем
Сбегались к яркому свету, даже волнуясь где-то.
Рыба была к ним добра, зачем быть злее,
Чем надо, чтобы отобедать и прожить до рассвета?
Но иногда, на сытый желудок, лёжа себе на боку,
Лина (это было её детское имя)
Задумывалась: а что там, наверху?
Наверное, рай для рыб, где они становятся другими.
Не такими уродами, как здесь, во тьме –
Серебристыми, стремительными, с длинными крепкими спинами,
Чешуёй отражают солнце, радуются волне,
И плывут вечно рядом с Всевышним Дельфином.
Однажды, когда безусловно пришел её час,
И Линофрину подхватила неумолимая сеть,
Она поднялась к свету, беззвучно крича,
И узнала, что там, наверху, как ни крути, только смерть.


НЫРЯЮЩИЙ С МОСТА

Ныряющий с моста бескрыл, печален, вечен.
Взлетающий из вод – хитер и серебрист.
И встретятся ль они, когда остынет вечер,
Когда забьется день, как облетевший лист?
Ныряющий с моста, крича, протянет руки,
Но унесет его резины жадной жгут,
Туда, где у воды дебелые старухи
Намокшее белье ладонями жуют.
Взлетающий из вод без видимой причины
Застынет, закричит, затихнет и умрет:
Его стреляют влет солидные мужчины,
Там, где летит к земле горящий вертолет,
Где непослушный винт закатом перерезан,
Где не узнаешь зло, и не найдешь добро...
Ныряющий с моста стоит, до боли трезвый,
И смотрит, как река уносит серебро.


МАРИНЕ

Во сне береговой черты,
Где стёрты наши очертанья,
Где черти знойны и черны,
И словно бы причастны тайне,
Где непрерывны флирт и жор,
Где дамы словно на параде,
И где потрёпанный пижон
Спешит куда-то на ночь глядя -
Одни над бездной голубой,
Которая зовёт и тянет,
Мы, незаметные, с тобой
Пройдём незваными гостями.
Увлечены игрой ума,
Готовы всё раздать задаром,
Как только юная луна
Раскроется над Карадагом.


СЕДЬМАЯ ВОДА

От первой воды – ни беды, ни отгадки,
И были бы взятки привычны и гладки
У тихой рабочей пчелы.
Вторая вода – забодай меня птица:
Такая страница под утро приснится,
Почище двуручной пилы.

Где травы напитаны кровью и солью,
Там бешеный волк породнился с лисою,
И эта вода не для вас.
Вы третью просите – из ветки кленовой,
Не новой, но всё же по масти бубновой,
Готовой гореть напоказ.

В четвёртой и пятой – судак и плотица,
Могли бы ловиться, коль не суетиться...
Шестую не пьёт и зверьё.
Шестая – она для тоски и позора,
В ней вымыты руки и ката, и вора,
И ворон не помнит её.

Но если поднимутся страсти земные
По сердце, по душу, по самую выю,
И ты покоришься судьбе,
Седьмая вода – из под корня и камня –
Захватит, завертит, застынет и канет,
И память сотрёт о тебе.
Tags: Вода
Subscribe

  • Бояться поздно

    О чём молчишь, слепая госпожа? Зачем скользишь по лезвию ножа, Когда вершишь бессмысленную жатву? Бросаешь в ноги мне обмылки льда, Всё ждёшь, что…

  • На прощание с крысой

    За порогом шаманит крыса В новогоднем шальном хмелю, Нынче в празднике мало смысла — Всё равно я его люблю! Не с начальственными задами, Не с…

  • Уходит год...

    Всего десять дней осталось до нового года. Настроение, честно говоря, совершенно не праздничное, уж больно страшненько нынче на нашем шарике. Кровь,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments