January 31st, 2013

На Невском

Из прежнего

Шестьдесят пятый

У памятника Пушкину я Соню ждал и Лену,
У памятника Пушкину я вкусный пил «Агдам»…
Как говорится, было нам и море по колено,
Мальчишки этих странных лет - умны не по годам.
Не отломила нам судьба элитного лицея,
Но воздух века был шипуч, куда «Мадам Клико»!..
И мы пьянели без вина, смешные лицедеи,
Стихи читая до утра, свободно и легко.
У памятника Пушкину чудил Губанов Лёня,
И все тянул безмерных строк серебряную нить…
Каким же был я в те года живым и окрыленным,
И стоило, признаюсь вам, тогда на свете жить!

Душа и тело

Между брамселем и гротом, между флейтой и фаготом размещается душа.
Ну а тело – между стулом и окном, откуда дуло, как в висок из калаша.

Мачты пели и скрипели, скрипки пили и вопили, задыхаясь от тоски.
И Харон просил свой пенни, и метались кони в мыле, уходя из-под руки.

Паруса боялись штиля, а душа боялась плена, но ее никто не звал.
Все ходили и шутили. Каменел он постепенно. Понемногу остывал.

Шла душа дорогой торной меж бушпритом и валторной на сгущающийся свет.

Мир парил под парусами.

Тело тихими глазами медленно глядело вслед.

* * *
...и если горечью случайной
скупая память обдерет,
глотни вина в забытой "Чайной"
под заскорузлый бутерброд.
О как мы пили, как мы пели
под "33" и "Солнцедар",
тогда б мы выдержать сумели,
наверно, даже скипидар!
И наши дамы в легких "мини"
(чувихи, кадры и герлЫ)
так были строги и милы,
и так в любви неутомимы...
Пока мы бредили бедово
по нашим кухням и дворам,
один генсек сменял другого,
нисколько не мешая нам...
На Невском

Из прежнего - 2

ПИТЕРУ, ЛЮБИМОМУ...






ПИТЕРСКОЕ

Мне старая улица Шамшева
Прошамкает вслед нецензурно.
Доныне душа моя тАм жива –
В сараях за каменной урной.
Её поджигали беспечно мы,
И статные милицьёнэры
Неслись, получая увечия,
Ругаясь и в душу, и в веру,
За нами. Но мы, слабокрылые,
Взлетали над крышами ржавыми,
Над ликами, лицами, рылами,
Над всей непомерной державою,
Над тихой квартиркой бабусиной
(Пушкарская, угол Введенской),
Домов разноцветные бусины
Сияли игрушками детскими.
Любили мы, к ветру привычные,
Отличную эту затею,
И крылья, к лопаткам привинчены,
Никак уставать не хотели.
Смотрели на город наш махонький,
Туда, где такой бестолковый,
Помятой фуражкой размахивал
Восторженный наш участковый.


СЕСТРОРЕЦКОЕ
...................Марине Шапиро

В забубенном Сестрорецке, возле озера Разлив,
Я свое пробегал детство, солнцем шкурку прокалив.
Там, где Ржавая Канава, там, где Лягушачий Вал,
Я уже почти что плавал, далеко не заплывал.
Эта финская водица да балтийский ветерок…
Угораздило родиться, где промок я и продрог,
Где коленки драл до мяса – эту боль запомнить мне б -
Где ядреным хлебным квасом запивал соленый хлеб,
Где меня жидом пархатым обзывала шелупня,
Где лупил я их, ребята, а потом они – меня.
Только мама знала это и ждала, пока засну…
Я на улицу с рассветом шел, как будто на войну.
Чайки громкие летали, я бежал, что было сил,
Со стены товарищ Сталин подозрительно косил...

Сам себя бедой пугая, сбросил маечку в траву,
Приняла вода тугая, и я понял, что плыву!
Непомерная удача, я плыву, а значит – жив…
Называлось это – дача, детство, озеро Разлив.


ПЕТЕРБУРГ

я фонтанку и невку с ботинок сотру
отряхну этот дождь и асфальтную крошку
я вернулся в свой дом не к добру не к добру
я как будто бы прожил всю жизнь понарошку
где-то там где верста поглотила версту
где стоят города без дождя и тумана
я зачем-то дождался вот эту весну
и сошел на перрон, и сошел бы с ума но
незадача я трачу последние дни
меж облезлых домов, словно псов обветшалых
против шерсти их глажу прошу прогони,
прогони ленинград чтобы сердце не жало
он меня об асфальт приласкает лицом
и забросит в тяжелое чрево вагона
навсегда провалюсь то ли в явь то ли в сон
ты прости петербург мы уже не знакомы

5536

Дом моего детства: Петроградская сторона, ул.Шамшева, 11. Моя фотография и рисунок по памяти - типичный питерский двор-колодец...
На Невском

Дворницкое

Зарево в небе, жирная грязь под пятой,
Круче рассола – соли не пожалел
Пасынок Туркестана, спрятавший взор пустой
И потерявшийся в этом потоке тел.
Где его солнце, такыр, пахлава, кишмиш?
Голос верблюда на выкрик такси похож....
Так он и ходит – тихий и злой как мышь,
Так он боится, и прячет в кармане нож.
В этом пространстве не быть никогда собой,
Если запомнить, что каждый второй – палач...
В глотке его задавленно бьётся вой,
Там, где по правде должен прорваться плач.